Ненавижу тебя...

Кажется, это продолжается вечность. Реальность плывет мозаичными пятнами. Сознание просто отказывается воспринимать бредовую действительность. Только то, что по-настоящему важно. Мне хватило всего нескольких ударов, чтобы скрутиться покорно, зажимая ладонями отбитое нутро. И вроде ударил не сильно. Но боль острой вспышкой ослепила, застучала огненным пульсаром в боку. Захрипела порывистым дыханием из приоткрытого рта, ледяным липким потом по спине, загустела наплывающей темнотой. Но это все не важно. Чужое злое присутствие, глухой стук шагов в стороне, эхом отдающихся от низких стен, это тоже неважно. Но только до того момента, пока они не смолкают. Тогда его мягкие стильные ботинки возникают передо мною. Толкает в подбородок, задирая голову, а сверкающий в полутьме бешенством взгляд словно просит: шевельнись, попробуй… Очень важно удержать дыхание, так и норовящее сорваться в истерику. Важно не закричать от бессилия и боли, не застонать, привлекая внимания. Сколько ударов мне осталось? Может, следующий сломает ребро, которое острым клином раздерет легкое, заставляя давиться кровавой пеной и замереть навсегда. Необходимо застыть, превращаясь в тень, в сгусток тьмы, потерявшийся в углах подвала. Я не живу, не дышу, не смотрю и даже не чувствую. Меня нет: я мимикрирую с окружающим миром, вжимаюсь во влажный шершавый бетон. И он отступает. Снова мечется, меряя подвал шагами, зло порыкивает, тяжело дыша, как хищник в клетке. Едва шевельнулся, царапнув пальцами бетон, и я снова застываю, увидев прямо перед собой его кожаные нутродробительные ботинки. Зажмуриваюсь изо всех сил, сдерживая свистящее дыхание. Но не сдержать тихое мычание, когда блестящим носком наступает на щеку, давит, размазывая кровь с влажной кожи, застывшую липкой смолой. Смотрит выжидающе взглядом, полным ненависти. Не шевелюсь: замер, умер, пытаясь не сипеть отбитыми внутренностями. — Ты… ты… — рычит, скалясь. Он демон. Сильный, страшный, красивый. Загорелые руки с выступающими жилами подрагивают напряженно. Глаза горят, кровь тугими каплями свисает с подбородка, марая совсем недавно бывшую белой рубашку. Бешеный… его трясет от злобы. Я кожей чувствую его ярость. Вытирает пот со лба запястьем с зажатым в кулаке ножом. Похоже, он просто забыл о нем. Смотрит удивленно на окровавленное лезвие и снова рычит, отступая. Тихо выдыхаю. Пока он ходит — я живу. Если остановится, то не сдержит бурлящих эмоций. Убьет. Вгонит тяжелым ударом ботинка угасающую искру жизни куда-то так глубоко, что не смогу вынырнуть из липкой тьмы. Или, скорее, всадит клинок прямо в сердце и провернет для надежности, как самураи в старых японских фильмах, крепко сжав в кулаке и положив сверху ладонь другой руки крышечкой, чтобы нож не шелохнулся в потном кулаке, а может, полоснет по горлу — так проще. Не знаю, что еще ему может прийти на ум, какие картинки он видит, глядя на мое сжатое в комок тело. А мне отчаянно хочется увидеть небо и солнце, ощутить упругий поток ветра. А ведь этим летом договорился со своими ребятами вновь встретиться в Горном Алтае. Так же, как прошлом году, сорваться навстречу ветру, ощущая надежную ладонь параплана над собой, с пологой, но величественной Толстухи, что раскинулась возле Солоновки. А после — сплав на байдарках по Чуе. Неужели все это было в моей жизни? Дергает за поводок, заставляя тяжело разогнуться, приподнимаясь на колени. Смотрит в запрокинутое лицо, в глазах — смерть. — Я… — поджимает губы. — Твою мать, Май… — орет, брызгая слюной, — ты все сломал! Все испортил! — отталкивает грубо. — Зачем… — глубоко дышит, усмиряя ярость. Обходит вокруг, а после, наступив ногой на цепь, дергает ее вверх. Цепочка, скользнув под рифленой подошвой, натягивается резко, так, что невольно ныряю, утыкаясь лбом в его замечательные, такие жестокие ботинки. Глотнул воздуха открытым ртом, на мгновенье отдернувшись. Но тут же подчиняюсь ошейнику, его силе, злости, сверкнувшим опасно глазам. Покорно прижимаюсь потной щекой к пахнущей кожей и какой-то пропиткой обуви. — Вот твое место… — цедит сквозь зубы, выталкивая слова из себя, словно насилу. — Запомни хорошенько… Я лежу не двигаясь, жмурясь от боли. — Понял? — ожидание повисло в воздухе. У меня в душе тоже что-то нырнуло, ухнуло вниз, обрываясь… — Понял… — шепчу одними губами. Ожидание набухает, оборачиваясь тревожной грозовой тучей, нависшею над головой. — Да, — выдыхаю из последних сил. Он отступает молча. Еще мгновенье слышу его шаги, потом сознание мутится.

***

Появился он так же незаметно. Просто в какой-то момент возник на ступеньках, словно материализовался из воздуха. В руке — очередная бутылка алкоголя. Молчаливо рассматривает меня, изредка делая большой глоток. Как он до сих пор не спился? Спускается, приближаясь вплотную. Как всегда, полон сосновой свежести, сверкает влажными каплями на оголенном торсе. Порез аккуратно обработан, узкой темной ниточкой перечеркивает скулу. Жаль, рука не дрогнула, изогнув прямую, и сил не хватило чиркнуть глубже. Он словно понимает, о чем я думаю, смотря на него снизу вверх из-под полуприкрытых век. Взгляд жесткий, холодный. Крепче стискиваю зубы, зажмуриваю глаза, сжимаюсь сам, искренне желая провалиться сквозь землю. Пинком переворачивает на спину и устраивается между согнутых ног, резко разведя их в стороны. Мягко удерживает за пряди запрокинутую голову. Губы — холенные, ухоженные, помадой он их мажет, что ли — приближаются к лицу. Касается лба холодным поцелуем. Потом моих упрямо сжатых губ, подбородка, бьющейся венки на шее прямо над ошейником. А после широким обжигающим мазком языка по щеке слизывает застывающие капли крови. Отворачиваюсь. Мычу, не сдержавшись… — Ты не рад? Ты же этого хотел? Ты сам лез целоваться, сука… — зло дергает за волосы. — Давай, покажи, что ты еще умеешь… — скомкав штаны на бедрах, единым движением стягивает вместе с трусами, вытряхивая меня из них. — Ну, что замер? Работай, сука… — насильно разводит невольно сжавшиеся ноги. Нависает, вжимается всем телом, удерживая руки над головой, вгрызается в губы. Непонятно, что обидело его больше: перспектива остаться со шрамом на лице или моя неумелая попытка отвлечь поцелуем.

***

Я дрожу, губы дрожат, в голове тоненько дребезжит маленький фарфоровый колокольчик. Не паниковать, запереть на замок, отрезать начисто все то, что отвечает за эмоции. Я не слышу, не вижу, не чувствую. Я кукла. Бездушная резиновая кукла… у меня нет чувств… Слезы текут из-под зажмуренных век. Даже не пытаюсь оттолкнуть его. Потому что это ничего не изменит. Он все равно сделает, что хочет. От него можно сбежать, только перестав дышать. Это единственный способ, который я знаю. Но не выходит… Боже, почему не помогаешь мне? Почему не спасешь? Почему? Он же гад, плохой, сволочь… Почему не шарахнешь громом и молнией? «Я… раб божий…» — слова молитвы, когда-то говоренные матерью, не желают всплывать в памяти. Какой я раб божий? Может, и раб… Зато с удивительной четкостью вспомнился маленький серебряный крестик на цепочке, вложенный за ненадобностью в книжку. Глупую книжку про героев, лазерные клинки и любовь, оставленную на пыльной полке. — Носи крестик, Маюшка, он убережет от беды, — мать верила в это. Только я не верю! Как будто это может помочь! Почему не могу перестать дышать? Просто перестать, замереть сердцем, погаснуть, глубоко выдохнув, как свеча. Умереть. Упасть и не вставать больше. Я не хочу, не желаю чувствовать это… Всхлипываю. Господи, зачем? — Ублю-у-удок, — тянет ласково, звучит почти как «люблю-у-у-у». Наклоняется, вдыхая густой запах крови. — М-м-м, ты слишком хорош для всего этого… Я убью тебя, — ласкает взглядом, — не стерплю и убью. В один прекрасный момент не смогу остановиться вовремя. Не совладаю с собой. Не успею сдержать удара, — ладонь скользит, лаская тело, гладит огромный зарождающийся на ребрах синяк, — или запорю до смерти, а может, изойдешь кровью… Лезвие плавно изучает, разрисовывает грудь лабиринтом дорожек. Упирается в сосок и замирает. И я сам напряженно застываю, не дыша. Я жду от него всего чего угодно. Что сейчас? Очертит острием или коротким взмахом отрежет напрочь? А может, проткнет насквозь, вгрызаясь в плоть и дальше в сердце? Я сам готов поддаться, уступить под давлением, лишь бы остановить этот абсурд. Выгибаюсь навстречу едва-едва. И тихо стону, когда вместо стали по груди проходит горячий мягкий язык. Очерчивает мокрую дорожку, обводит вокруг соска, играясь с ним, а после впивается зубами. Как же горячо… Горячо во всем теле: все кишки спеклись жаром, словно изнутри я наполнен раскаленными углями. И дыхание у меня обжигающее, так что ледяная испарина выкипает, уступая место горячему поту. А на смену языку снова приходит стальная полоса. Проходит по шраму, повторяет его рисунок. — Ты слишком близко, слишком опасно подходишь к черте. Не терпится умереть? Никак не могу утихомирить дыхание. Сделать так, чтобы грудь не вздымалась так высоко. Каждый вздох — боль, но воздуха не хватает. Острая кромка скользит по груди, неуловимое движение — и под ключицей разевает кровавую пасть новый порез. Холодные пальцы хватают подбородок, поворачивая голову. Ногтем большого пальца шелушит подсохшую корочку крови со скулы: — Тебе даже идет, — шепчет вкрадчиво, улыбаясь. Его лицо так близко. Строгое, спокойное. Порез слегка припухшей чертой нисколько не уродует его. Скорее, добавляет шарма. Какую-то загадку, тайну, цепляет взгляд, заставляя невольно скользить по его лицу, невольно пытаясь разгадать его. — Тебе тоже, — тихо, одними губами. И только ощутив, как замерли его пальцы, прекращая свои навязчивые движения, увидев, как опасно сузились глаза, понимаю, что ляпнул. Как я мог сказать такое? Выдыхаю коротко, с ужасом глядя на него расширившимися глазами. — Я… — голос пропал. На оправдание не хватает сил, слова застряли где-то в глотке вместе с горячим вздохом. Отчетливо слышу, как скрипнули, сжавшись, его зубы. Тяжело дышит, с силой прижимая голову к своей груди: — Пороть… — глухо выдыхает.