Ненавижу тебя...

Холодная вода прочищает мозг почище нашатыря. Капли маленькими ледяными гвоздиками вонзаются в кожу. Где я? Момент перемещения совершенно выпал из сознания. Только что в подвале втягивал голову в плечи… И вот — на коленях, голый, руки вытянуты вверх, срослись с водопроводной трубой… монотонный шум ледяного душа. Мокрые волосы залепили лицо. Склоняю голову, чтобы вода не мешала дышать. «Все-все-все», — стучит сердце. «Конец-конец-конец», — тарабанит в ушах. Не могу шевельнуться, слабость костлявыми лапами тянет к полу, не давая сопротивляться. Надо встать, возможно, получится освободить руки. Ужас ситуации смазывается нереальностью происходящего. С безумством слепца не хочу верить в такую действительность. Не могу поверить. Так не бывает! Дрожу не от страха и даже не от холода — от какого-то безумного раздвоения личности. Я — вот он, здесь. Но в то же время и не я вовсе. Со мной не может происходить такого! Тогда кто этот парень со сжатыми посиневшими губами, на коленях, голый, дрожащий, жалкий? Это не могу быть я. У меня никогда не было такого бегающего безумного взгляда карих, потемневших до черноты зеркальных глаз. Отражающих все вокруг, кроме души. У меня никогда не было разбитых вдребезги губ и ран, сочащихся красным. И уж точно на мне не может быть этого черного кожаного ошейника, тугой петлей стянувшего шею. Нет, это не могу быть я. Но почему же так больно? Почему меня душит эта плотная кожаная петля, почему мои губы пахнут кровью, а скула немеет, набухает, дергает болезненным жаром, разрывающим щеку надвое, моя кровь стекает, смешиваясь с тугими струями душа, оставляя тело слабости. И надо признать, принять, пересилить, соединиться вместе… страшно до дурноты. Словно во сне, смотрю, как из пореза на груди змеится тонкая струйка. Размывается водой, свертывается узорными водоворотами и разводами, стекает под ноги, уносясь в водосток. Красиво… А ведь я так умру. Истеку кровью и сдохну… «Я жив. Надо бороться!» — пытаюсь приободрить сам себя, но внутри звенит какая-то страшная, всеобъемлющая пустота. И почему-то никаких сил противиться этому, как в липком кошмаре. «Надо встать, освободить руки». Цепь просто пару раз перекручена на крепеже для душа. Если приподняться, можно снять, а после бежать, ползти, как угодно. Но не в состоянии оторвать взгляда от кровавых цветов на полу. «Ну, давай же, кретин», — облизываю соленые губы и вздрагиваю, услышав тихое шлепанье босых ног.

***

Кошусь в сторону неторопливых движений, не поднимая головы. Голые ноги, стремительно намокающие кудряшки паха. Остро задранный, возбужденно торчащий член прижимается к животу, блестит влажной головкой, выглядывающей из крайней плоти красным глазом… — Кх… — тошнота подкатывает к горлу. — Встать, — тихо, себе под нос. — Встать! — нога, как чужая, медленно поднимается, опираюсь ступней о влажный кафель. Тяну непослушное тело вверх, подтягиваясь на руках. Но весь переполнен свинцовой слабостью, так что и вздохнуть больно. Колени расползаются на мокрой плитке. Рычу под нос от злости. — Встать… И едва сдерживаю крик, когда обжигает оглушительным в кафельной ловушке свистом, прямо наискосок от плеча до бедра. Как кипятком плеснул. — Куда-то собрался? — обходит кругом, не отводя горящего взгляда. Аккуратно кладет стек параллельно с моей ногой, так что могу разглядеть черный прут с кожаной петелькой на конце. Таким погоняют лошадей. Неужели для людей такие тоже бывают? Кожей ощущаю его дыхание. Чужое, близкое присутствие заставляет напрячься, собраться, как для броска, ожидая любой подлости. Невольно веду плечами, скрипнув оковами. Он в ответ комкает мокрые волосы в хвост, поворачивает голову, рассматривая порез. Пальцы ловко пробегают по ране, ощупывая и слегка оттягивая края, заставив поморщится. Трет, смывая загустевшие подтеки под струями. Насмешливо кривит губы: — Что ты хотел? Ты — меня… я — тебя… — Значит, квиты? — бросаю взгляд исподтишка, лишь слегка повернув низко опущенную голову. Он удивленно заламывает брови, недоверчиво дернув подбородком, начинает хохотать: — Я в тебе не ошибся… Я знал, что будет интересно, но чтобы до такой степени… Заглядывает в глаза. Как страшно. В огромном, на всю радужку, зрачке отражается холодная белая плитка, моя жалкая скрюченная фигурка, свет. И больше ничего — пустота. Он или очень пьян, или под каким-то кайфом. Потому что у человека не может быть таких пустых, безумных глаз. Но рассмотреть всю глубину его глаз мне мешает вызывающе задранный член: большой, слегка изогнутый к животу, блестит каплей смазки, как слезой. Так близко, что передергивает. Отворачиваюсь, пряча глаза. Неуклюже отстраняюсь, вытягивая волосы из кулака, чем вызываю очередную ухмылку. Кого он мне напоминает? Этой косой ухмылкой, безумием в глазах? «Ну конечно…» — соображаю через мгновение. Наркоман Сёмушка, так удачно забытый, вытесненный из памяти насущными проблемами. У него были похожие глаза, красная сетка кровеносных сосудов, расширенные, черными дырами, зрачки. Только тот ни минуты не стоял на месте, с энтузиазмом припадочного бесился на зимней дороге. Здесь же будто включен замедленный режим. Движения нарочито плавные, тягучие, пугающие. Каждое спокойно и выверено, словно продумано заранее до мельчайших подробностей. Бесшумно опускается на колени за спиной, дыхание щекочет кожу, рождая миллиарды крошечных трусливых мурашек. Вкрадчиво тянется к смесителю, скользнув рукой по боку. Приобнимет, перекрывая воду, прижимаясь сзади всем телом. И, выключив, не торопится отодвигаться. — М-м-м, — мычит на ухо, — ты охуительный, Май. Рука скользит по груди, обводит соски, ниже, по ложбинке грудины, по ребрам, еще ниже, ныряет в пах и крепко стискивает мошонку, заставляя жалко всхлипнуть и, дернувшись, невольно выпятить зад. — Такой крышесносный… — горячий, просто раскаленный член трется о задницу, окунувшись в ложбинку между ягодицами. Увернуться не получается. Пятерня крепко, до боли стискивает мошонку, не давая шелохнуться. Скриплю зубами, напряженно застывая в ловушке. — Ты заставляешь меня терять разум, — тихий шепот звучит пронзительно-громко, бьется кровавыми отголосками в ушах и, кажется, рождает эхо. — Я не люблю терять контроль… — правая рука грубо теребит, перекатывая, яички, а левая скользит по телу, поглаживая и лаская. — Когда ты укусил меня… Как же это взбесило. Меня вообще сложно вывести из себя — профессия обязывает, но ты… у тебя дар… — скалится неестественной, чересчур радостной, словно нарисованной на театральной маске, улыбкой. Ладонью слепо натыкается на кровоподтек на груди, окунает пальцы, как в чернила, и начинает вырисовывать сложные узоры по груди, животу… — Ты не поверишь: сорвался, ночью поехал в город выпустить пар. Зашел в магазин для взрослых. Никогда не был, а тут… Там много забавных штучек. Столько интересных идей! — резко дергает за кольцо ошейника, перехватывая дыхание. — Этот ошейник, например… так идет тебе… — переступает, поправляя член, — ты такой ми-и-илый, — тянет издевательски. Опираясь красной ладонью в стену надо мной: — Нам с тобой не придется скучать, верно? Нервно еложу коленями по скользкой плитке. — Ничего, ничего, потерпи… — непонятно кого уговаривает. И, звонко шлепнув по заднице, поднимается на ноги, крепко сжав свой член у основания. — Вначале дело… Окровавленный след пятерни набухает испариной конденсата и стекает длинной извилистой дорожкой кровавой слезы. Есть какое-то безумие в белом кафеле, измазанном кровью. Что-то страшное и иррациональное. Неужели все закончится вот так… здесь… прямо сейчас… И всем наплевать, что у меня жизнь, у меня ипотека, у меня девушка и далеко идущие планы. Утыкаюсь потным лбом в подрагивающие предплечья.

***

Громкий свист вспарываемого воздуха обрывается болезненной вспышкой. Всхлипываю от неожиданности, отпрянув всем телом. В страхе оглядываюсь, но не успеваю отстраниться — следующий удар заставляет качнуться, теряя равновесие. Ставлю колени шире для устойчивости. Я не буду кричать. Не буду! Я не могу убежать, не могу убить его, не могу убить себя: все, что остается, — не кричать! Вот только крик рвется против воли. Больно. Больно. Больно. Все ниже обвисаю на стянутых руках. Грызу губы в попытке заглушить рвущиеся крики. С каждым разом это делать все сложнее и сложнее. Особенно когда отметины пересекаются или когда он размахивается особенно сильно. Понимаю, что не сдержусь. «Умереть, умереть, умереть», — умоляю судьбу, скрючиваясь от очередного удара. Губы изгрызены. Дыхания нет. Стек звонко режет воздух, с глухим стуком обрушивается на прогибающуюся спину. Заставляю себя дышать, забыв, как это делается. Надо сдержать дрожь. Глубоко вдохнуть и также спокойно выдохнуть. Но происходит какая-то дрянная штука. Вдох с выдохом путаются, меняются местами, спотыкаются. Не вдохнуть и не выдохнуть сквозь судорожно сжатые дрожащие губы, скрипящие зубы, горло, сердце… Он что-то говорит. Не слышу. У меня своя борьба. Я не буду кричать. Впиваюсь в запястье зубами, мыча и вздрагивая. После каждого удара хочется вопить, упасть к его ногам, умоляя прекратить. Как же я слаб. Как же противен сам себе. Я готов на все, лишь бы остановить эту пытку. Стискиваю челюсти из последних сил… Прокусывая кожу, изгибаюсь всем телом, непроизвольно уходя от гибкой палки, мычу в окровавленную руку, но не кричу. Он входит в раж, стегая сильнее. Удар за ударом. Четко, мерно, как стук сапог на плацу. И как бы странно это ни звучало, мерный ритм помогает. Так можно не утонуть, барахтаясь в бездонном озере боли и мечущихся бестолковых мыслей, зацепиться в этом хаосе за свист располосованного воздуха. Вздохнуть в ожидании удара, качнуться синхронно со звонким шлепком, удержать рвущийся крик, сжав зубы, и снова вздох в ожидании новой порции боли. Так можно дышать. Выстроить биение сердца в мерный пульс ударов…

***

Он останавливается, только когда на спине не остается живого места. Сплошные кроваво-синие вздувшиеся борозды. Опускает стек, переводя дыхание и вытирая пот со лба. Прохладные подушечки пальцев легко пробегают по спине, ощупывая повреждения. — М-м-м-м, — больно. Хочется свернуться, забившись в темный угол, и умереть. Сознание — прозрачной переливчатой пленкой, как горячий воздух над прогретым жарким летним солнцем асфальте. Голоса нет, сил нет. — Прекрати… хватит… Проходит губами там, где только что скользили пальцы. А следом — язык, горячий, словно лепестки пламени. Прямо в ложбинку между ягодиц утыкается влажный подрагивающий член, заставляя, дернувшись, жалобно застонать. — Кричи, Май… — голос хриплый, незнакомый, заставляет, извернувшись, посмотреть на него. И быстрее отвести взгляд. Он безумен… Смотрит из-под бровей, низко склонив голову. Взгляд… белая точка отраженного кафеля цепко держит под прицелом. Рот мучительно изогнут уродской ухмылкой, на верхней губе — бисер пота. Рука теребит, сжимает влажный потемневший член, другая крепко, до белых костяшек стискивает гибкую палку, примеряясь для следующего удара. — Кричи… так легче… — Не буду… — в злости сжимаю зубы. — Не буду… — упрямо, как ребенок. Тугой клубок боли, страха, отчаяния и упрямства пульсирует в груди. О да, упрямство, много раз портившее мою жизнь, не позволяет кричать от очередного обжигающего шлепка. Пот стекает по лицу, мешаясь со слезами. Больно, жарко, глупо. Не важно. Почему я еще здесь, почему не провалюсь в темное, безграничное, бессознательное, свободное? Это не спасет от звонких ударов, не выключит боль и усталость, но я хотя бы не буду видеть его страшные, пустые глаза, не буду чувствовать подрагивющий член, порой скользящий по телу влажной полоской, ищущий, жаждущий. И кажется, темнеет перед глазами, но он тонко чувствует грань. Ту самую, что я за свои годы так и не научился обходить стороной. Он словно считывает мое состояние, изредка прикасаясь пальцами. Вот и сейчас, облизывая пересохшие губы, заглядывает в низко склоненное лицо. Приподнимает голову за подбородок и едва касается холодными губами лба. А после обдает ледяной водой, включив душ. Мычу, забившись в оковах. Холодная вода — хорошо, но когда по разгоряченной спине, кое-где рассеченной до крови… мучительно. Ему нравится. Он радостно засовывает голову под освежающие струи, довольно ухает и трясет башкой, как огромный веселый пес, разбрызгивая капли. Подставив ладонь, с жадностью пьет из нее сам, наполняет снова и подносит к моим губам. Пью, тыкаясь непослушными губами в его руку, а что делать? Едва переведя дыхание, со страхом глядя из-под мокрых сосулек волос, прошу: — Хватит… — губы закоксовались, слиплись, запечатались приказом не кричать. Едва раскрываются для просьбы. — Хватит… Он улыбается тепло и по-доброму, кладет руку на затылок, слегка поглаживая: — Ты должен говорить мне «хозяин». Это легко: скажи… хо-зя-ин, — повторяет по слогам, в то время как рука нежно проходит по спине, лаская припухшие следы, заставляя вздрагивать и выгибаться, избегая прикосновений. Гордость, упрямство, отвращение — мне казалось, у меня нет ничего. Потерялось, стекло вместе с кровью в водосток. Но почему-то не могу сказать. Физически не смогу — спазмом сдавило горло. Молчу, опустив голову. Потому что мерзко, неправильно, гадко… — Где твое место, Май? — повышает голос, хмуря брови. Тяжело вздыхает, не дождавшись ответа. — Видишь, ты не готов… И снова свист рассекаемого воздуха. До жара, до безумия, до крови во рту, до гнетущего полумрака. Уже не слышу ударов, не реагирую на новые отметины, ноги предали, разъехались в разные стороны, оставив меня без опоры.

***

Чужое дыхание хриплое, страшное, как у умирающего. Открыть глаза и посмотреть сил не осталось. Мне все равно. — Почему ты такой, Май? Почему? Зачем делаешь это со мной? Тихий шелест металла заставляет, качнувшись, приподнять голову. Клинок самым кончиком, холодным, ледяным, каплей жидкого азота, минус двести по Цельсию, прожигает точку на горящей потной спине чуть выше лопатки. Выгибаюсь, открыв рот для вздоха, но замираю, забыв, как это делать. Сталь скользит вниз, распахивая кожу, красным зевом выворачивая рану, изливающуюся полноводным ручейком крови. Ору, захлебываясь криком. Давлюсь слезами и воздухом, хрипом наполняя легкие, выкашливаю боль и снова ору, забившись на скованных руках. Разум отключился, инстинкты, выплескиваясь потным адреналином, ломают тело. Кровавая дорожка, стекающая на пол, по сравнению с горячей от ударов спиной прохладная. — Тихо, тихо, — ладонь с растопыренными пальцами ложится на грудь, мягко сдерживая судороги. — Тихо, мой милый… Ш-ш-ш, — шепчет на ухо, успокаивая, как ребенка. Со всхлипом втягиваю колючий воздух. Задыхаюсь от боли, от страха и немощи… — Тихо, тихо… — Х-х-х… — с безумием кошусь за спину. Губы дрожат, все дрожит, никак не проговорить, хотя разум орет. — Хватит! — Как ты должен называть меня? — вкрадчиво уговаривает, поглаживая потную кожу. Нож снова встает на цыпочки, касаясь колючим жалом истерзанной спины. — С-с-су-ка… — это не от храбрости, не от дерзости и крутизны. Это от неизбежности, от страха и глупости… — С-с-су-ка… хва-а-атит… Слезы из глаз — потоком, смешиваются с потом, с тонкой блестящей нитью слюны, капают на грудь, на его ладонь, ниже, на мокрый окровавленный кафель. Мягкие движения затихают, нежные пальцы на груди превращаются в гранитные когти, впиваются в кожу, удерживают, не позволяя отстраниться… А нож снова рывком — вниз… Ору в равнодушный потолок, срывая горло. Харкаю криком, вывернувшись наизнанку, повиснув на связанных руках. Не дышу — хриплю. Сзади тоже хрип. Я — от боли, он — от удовольствия. Вжимается пахом в окровавленную поясницу, крепко ухватившись за талию. Трется, скользя по крови. Губы что-то шепчут, едва касаясь ран. Подбирает с пола, ставя на разъезжающиеся колени. Зажимая между собой и стеной. Разводит ноги шире. Нож по-прежнему в руке, широкое лезвие касается холодом, когда прихватывает ягодицы, разводя их в стороны. — Сейчас, сейчас… — дрожит от возбуждения, тычется членом, никак не попадая в анус. — Потерпи, я сейчас… Бурчит что-то под нос, не находя входа. Громко сглатывает слюну. — Сейчас… — холодная склизкая масса на заднице на секунду заставляет прийти в себя. Почему так остро пахнет кровью, сексом, безумием? Резко, муторно, до тошноты. Почему крови так много, почему так темно, почему так больно, зачем я здесь? Распределяет смазку, толкаясь на фалангу и дальше в сжатый анус. — Сейчас… — широким языком очерчивает порез, слизывая кровь, одновременно пропихивая второй палец. — Тебе понравится… — судорожно двигая пальцами, — понравится… — прислоняет твердый конец дрожащими руками и давит… давит… Голос сорван, крики не выходят из широко открытого рта… Закончились… Умерли… Прижимает щекой к влажной плитке, давя растопыренной пятерней, не позволяя соскользнуть вниз. Толкается глубже, выдавливая нечленораздельные хрипы… — Тише, тише… — рука потеряла контроль, скользит хаотично по спине, размазывая кровь, то ласково поглаживая, то проводя подушечкой большого пальца по кровавому следу ножа, то тянет волосы, запрокидывая голову, то мотает цепь на кулак, дергая ошейник, и отпускает, чтобы начать все снова. Мечется, пока не находит свое место на шее. Пальцы сдавливают горло стальным кольцом, словно он хочет тактильно прочитать слова, беззвучно рвущиеся из сорванного горла. — Скажи… скажи, — повторяет, как в бреду, сквозь стиснутые зубы между толчками. Бьется, шлепая яйцами. — Кто… кто твой хозяин… Всего одно слово, скажи… Белоснежная тюрьма набухает тьмой, кружит тошнотворной каруселью перед глазами, сверкает незнакомыми созвездиями, гаснет в спасительном беспамятстве… Но снова клинок. Острым всполохом вспарывает тьму, возвращая в смертельную ловушку. Хриплю, жалко дергаясь под ним. Он вторит, булькая словами. — Май, ублюдок… Почему… почему… почему… — раскачивает бесчувственное тело. Вперед-назад, вперед-назад… — Май… май… май… мой… навсегда… я никогда… тебя… не отпущу… не отпущу… — захлебывается словами. — Никому… не отдам… Май… Май… Май, — скулит, вдалбливаясь в зад. — Май… мой… мой… только мой… — при каждом движении. — Май-мой… М-а-а… — хрипит, захлебываясь оргазмом. Но это уже не со мной. А телу без души все равно, что с ним делают.