Ненавижу тебя...

Небо… Черное. Красное. Разводами и водоворотами, как кровь на воде. Острые силуэты скал. Тихий, заунывный стон ветра. Каменное ложе давит на хребет острыми кромками. А сверху неумолимая тяжесть гранитного завала. Серые, одинаковые фигуры, как тени, беззвучно кружат вокруг. Сходятся и расходятся, собираются парами, тройками, снова рассеиваются. Траурная вереница молчаливых людей. Маленький митинг. Демонстрация печали и скорби. Лица белые, пустые, как маски. В руках камни. Кого-то я знаю: друзья, знакомые, школьные товарищи, сослуживцы, соседи… У них — большие, острые. Обломки скал. Кого-то едва узнаю: позабытые лица, случайные встречные, попутчики. У них — поменьше. Серые голяши, солнечный привет с курортов Краснодарского края. Уверен, если их лизнуть, они соленые, как слезы. Приближаются, стоят минуту молча. Вижу, как у некоторых шевелятся губы, но слов не слышно. Оставляют камни и отходят, собираясь в большую безмолвную толпу. — Я живой, слышите, живой! — нервно кручу головой, осматривая собравшихся. Голос дрожит и срывается… Тяжелым надгробием вырастает могильный курган. Ног не чувствую, под левой лопаткой острая грань: больно, мокро, горячо — кровь? Пальцы правой руки вывернуты под неестественным углом, ноют тупой болью. Не могу шелохнуться: камни плющат балластом тело, грозясь переломить хребет или окончательно вмешать в каменное крошево, превращая в такой же безжизненный булыжник. Засыпан, замурован, похоронен… Вот только я живой… — Я живой! — кричу, насколько хватает дыхания. Они не слышат! Тени, проходящие мимо, не видят меня, живого. Смотрят… но смотрят мимо, сквозь меня, как слепцы. Не замечают, как рвусь беспомощно из-под каменного завала. Словно бесплотен, словно нет меня. Что они видят, я не хочу знать. Мне страшно. Никогда не веданая клаустрофобия скручивает судорогой, орошает холодным потом. Ужас ледяными пальцами сдавливает виски… Едва шевелю непослушным языком, обводя застывшие лица взглядом: — Я живой… За темными силуэтами мягкими волнами зарождается свет. Заставляет прищуриться, падает теплым невесомым прикосновением на лицо. Освещает гранитную насыпь, безликие фигуры, белые маски… — Мама! — губы задрожали, затряслись. — Мама, я жив… Почему они не слышат, мама? — выворачиваюсь из-под равнодушной тяжести гранита. Тонкая, светящаяся изнутри фигура, как свеча. Единственная настоящая здесь. Взгляд родных глаз полон скорби.  — Я жив… жив! Скажи им. Ты же можешь… — давлюсь всхлипываниями, — ты не можешь не слышать… Слезы янтарями катятся по светящимся щекам, просачиваясь между тонких, фарфоровых пальцев, горестно закрывших лицо, теплыми искрами капают на гранитный пол. — Мама, не оставляй… — шепчу занемевшими губами. Светящиеся ладони взметнулись крыльями. Отсвет, затрепетав, как пламя свечи на ветру, медленно гаснет… — Ма-а-а-ма-а-а… — отчаянным эхом по далеким скалам. Вереница теней редеет, все меньше места для вздоха. Остаются самые близкие. Бесцветная Настюша больше похожа на строгую сельскую учительницу из старых советских фильмов. Простой черный костюм, черный плащ, волосы собраны в тугой пучок, темные круги под глазами. Постарела лет на десять, смотрит в сторону, брови скорбно подняты. В подрагивающей руке — истерзанный платок, прижимает к припухшим губам, устав вытирать слезы… — Настя… Настенька… Стюша… — умоляю ее дрожащими губами, срываясь в скулеж. — Милая, родная… ну посмотри на меня. Я жив… жив… Только посмотри, услышь… Все… Уворачиваться некуда. — Стю-у-у-ша-а-а… — вою от ужаса и страха, когда огромная, не булыжник даже, глыба зависает над самым лицом. — А-а-а-а… — ору, зажмуриваясь. Плита опускается, грозясь размозжить голову, осыпает лицо мелким песком и пылью. Темнота скрывает горизонт, прорезанный гребнем скал, страшное, кровавое небо, оставляя лишь узкую щель сумеречного света. Взгляд безумно мечется по снулой толпе в поисках… Чего? Чуда? Цепляет самым краем за живое в этом скопище мертвецов. Назад! Зрачок запрыгал, задергался, возвращаясь. Кто? Кто? Везде мертвые маски с черными отверстиями глаз. Кто? Только одно лицо кажется реальным. Он смотрит… Он видит… Стоит в самом центре. Вместе со всеми, но в то же время отдельно. Вокруг него не смыкающийся круг пустоты. Он живой. Взгляд синих внимательных глаз — как яркое цветное пятно в черно-белом газетном мире. Как кусок жаркого, летнего — ни облачка — неба. Он улыбается. Широко, открыто. Мой персональный демон, мой убийца и мучитель… Вою, дергаясь, когда очередной булыжник сдавливает грудную клетку. Ребра хрустят, горлом — кровавая пена… Хрип синеющих губ… Но голос зовет… — Май, проснись. Проснись… Разводит руками немые картонные фигуры, снимает гнет камня с груди. Легким взмахом сбрасывает гранитные обломки с лица: — Проснись, Май. Вытягивает из-под завала раздробленное неподвижное тело, прижимая к себе. Холодные губы касаются лба: — Проснись…

***

— Я жив… — доказываю кому-то одними сухими исковерканными губами. Горло, сорванное криками, немо. — Ты жив… — успокаивает меня мой убийца, аккуратно прижимая к горячей груди. Никак не вынырнуть из темного сна, из плена тяжелых плит и могильного холода. Стучу зубами, едва сдерживая дрожь. Тени не отпускают. Черная с горя Настя тяжело опирается на руку друга. Медленно шагает прочь, сливаясь с сумраком, спина подрагивает от рыданий. Стук каблуков — как затухающие удары сердца. Тело словно чужое, непослушное, руки безвольно свисают. Тяжело вдыхать, наверно, из-за тугой повязки, стянувшей грудь, или из-за камней, исковеркавших грудную клетку. Они же хоронили меня… Засыпали камнями… Я был там… я ощущал каждый камень. — Я умер… — Ты жив… — нависает, подмяв под себя, горячий, тяжелый, живой. Убирает мокрые от пота пряди волос со лба, поглаживает лоб, щеки, ведет по подсохшей ране на скуле, смотрит, любуясь отрывистым дыханием, бисером испарины, отблесками потустороннего мира в глазах… Я здесь… жив… я чувствую его прикосновения, слышу его дыхание, слова, звуки леса за окном. Но какая-то часть меня все еще там — медленно угасает под бесстрастной тяжестью, растворяясь в каменной ловушке… Устало закрываю глаза. — Май, — тревожным набатом, — Май… твою мать… — крик, но так тихо, так далеко, как с другой планеты. А я еще дальше, и ветер уже бьет в лицо, теплый, свободный, горький. Вот только боль не отпускает. Держит почище любых оков. Каждое движение, даже вздох, пробегает кипящей, болезненной волной по спине, искрится цветными пятнами под веками, холодит кожу испариной. Громкая затрещина обжигает щеку. — Май, ублюдок, — заглядывает в глаза, бледный, встревоженный, — не смей уходить от меня, я не разрешаю тебе… Ты слышишь? Запрещаю… Ты сдохнешь, когда я тебе позволю, — шипит сквозь зубы. Но я все равно утекаю, прячусь в темноту от его злых слов, сверкающих глаз, от боли и усталости. Мне больше не снится каменная погребальница, Настюха, не снятся тени и гранитные завалы. Мне вообще ничего не снится, только вкрадчивые прикосновения ласковых материнских рук. Длинные пальцы мягко перебирают волосы, касаются лица, губы целуют в лоб.

***

Когда просыпаюсь, за большим панорамным окном высвечивает мутное зимнее утро. Пушистые еловые лапы укутаны тяжелыми шапками снега, черные ветки деревьев словно подведены белой тушью. Тихо. Равнодушно смотрю на зимний пейзаж. На правом локте белеет повязка, и под нее ныряет гибкая трубочка капельницы. На долю секунды кольнуло в сердце — больница? Но нет: темный потолок, скучные бежевые стены. Я здесь уже был. Только раньше мое место было на коврике возле кровати. Прикрываю глаза. Спать не хочется: мне кажется, я спал сутки, недели напролет и выспался с запасом. Если бы сон можно было складывать в мешки и убирать в кладовку, я был бы богачом. Но вставать не хочу. Зачем? Бессмысленно. Вся эта комната, боль, ставшая едва ли не привычной за это время. А еще запах… Мерзкий запах, который невозможно спутать ни с чем другим, тошнотой сдавливает горло. Пахнет кровью, бинтами, похотью. Сперма, пот, грязное, тугое вожделение сплелись в плотный клубок, пропитав все помещение. Он окутывает, наваливается сверху мутной тошнотворной тяжестью и, кажется, въелся под кожу. Каждый, подойдя близко, скажет — гей, пидор, шлюха… Испарина выступает на лбу. Запрокидываю голову, сжав зубы, с трудом сдерживая злые слезы, готовые прорваться сквозь закрытые веки. Жарко. Нетвердой рукой одеяло — прочь, и беззвучно стону. На мне рубашка с закатанными по локоть рукавами, а ниже пояса — ничего. Пальцами комкаю простынь, чтобы не кричать. Держусь, словно повис, едва зацепившись, на самом краю пропасти, на сжатых до дрожи пальцах, а подо мной — бездна. Ненавижу… Словно со стороны смотрю на себя: бледного, сжатого, грязного. Гнев — шумом в ушах, стыд — горящим, пульсирующим жаром на щеках. Мимо скользят не воспоминания даже — легкие тени, обрывки бреда. Вкрадчивые прикосновения, горячий шепот, крепкие пальцы, как металлические оковы, на бедрах, тяжесть, придавившая сверху. Губы, касающиеся лба. Надо воды… надо смыть, содрать вместе с кожей тяжелый, почти осязаемый запах. Иначе задохнусь… сойду с ума… Перед глазами пелена, мерцающее тьмой марево. Захлебываюсь омерзением. — Ненавижу… Тварь… — выдергиваю иглу капельницы нервным рывком. Сиплю в потолок, не в силах справиться с навалившимися эмоциями. Ошейник душит, перехватывая гортань. Рву кожаную полоску, стараясь ослабить. Бежать, уползти, спрятаться. Подрагивающие пальцы ощупью скользят по груди, дергаю ворот рубашки. Пуговицы — дождем по полу. Бинты — как змеиная кожа. Сорвать. Разметавшись по постели, выгибаюсь, дергая шершавые ленты. — Тварь… — неловко перевернувшись, с грохотом шлепаюсь об на пол, отбивая колени. В глазах темнеет. Боль окутывает жарким облаком, под повязкой набухает горячая мокрота. Судорожное дыхание больше похоже на всхлипы. Как больно. Больно осознавать, кем стал. Я шлюха… Грязная, затраханная дырка. Не человек — подстилка. Задыхаюсь… Воздуха не осталось, лишь удушающий запах. И вроде нет моей вины, но такое отчаяние, такая злость, что влез в это, что не смог избежать, не сдох с самого начала и никак не изменить этого. Он имеет меня, когда захочет. Сделал своей игрушкой, бездушной резиновой куклой, дыркой для траха. Меня не надо спрашивать, не надо ждать, когда приду в себя. Зачем? Можно трахать прямо так, неподвижное тело. Как жить с этим? Боюсь разжать скрюченные пясти, вцепившиеся в рубашку. Если разожму — упаду, рухну в бездну, разобьюсь на кусочки, раскрошив в пыль сознание. Мычу отчаянно. Надо остановиться. Удержаться за что-то. Иначе порвусь, захлебнусь темнотой, бьющейся в груди. Облизываю шершавые, хрусткие, кроваво-кислые губы, нервно обводя пустую комнату взглядом. Я ощущаю этот вкус, значит, жив. Больше ничего не надо. Просто жив. Стираю мир вокруг, закрывая глаза. Эмоции, рвущие душу, — прочь! Их нет, они бушуют где-то в стороне. Крепче закусываю губу, чувствуя, как кровь сочится из трещины. Каждая капля — ярким морозно-кислым пятном на обороте век, как ягода рябины на снегу. Старательно вздыхаю, успокаивая сознание. Все не важно. Вплетаюсь сознанием в тревожную темноту. Ничего нет. Считаю про себя, выдыхая на четные. На семидесяти двух удается успокоить дыхание. Расслабить судорожно сжатые кулаки. Тьма отступает на сто пятом. Теперь не думать, не скатиться назад. Надо умыться: смыть грязь, пот — станет легче. На удивление удается удержаться, не заскрежетать зубами. В комнате две двери. Одна, напротив окна, думаю, ведет в коридор, за второй, должно быть, ванная. Встать кажется непосильной задачей. Ползу на четвереньках к приглянувшейся двери. Раны подсохли — стягивают кожу на спине. Встаю, горбясь, как столетний старик, придерживаясь за дверной косяк.

***

Там действительно ванная. Справа от входа — небольшой унитаз, раковина. Слева — миниатюрный кубик душевой кабинки. Все маленькое, словно компромисс между необходимостью и удобством. Шатаясь, вваливаюсь в душ, тяжело оседая в поддон. Дотянуться до крана почти нереально. Но, если сжать зубы и сосредоточиться на блестящем рычаге смесителя, возможно все. Скрючиваюсь на дне под острыми каплями, частой моросью оседающими на лице. Надо было стянуть рубашку, пока была сухой. Сейчас налипает второй кожей — не содрать. Бинты промокают, тяжелеют, неприятно холодят грудь, но я все еще чувствую гнусный аромат. Там вверху, на маленькой полочке — светлые безликие флаконы. Длинные, узкие, как свечи. Бью ногой по вздрогнувшему пластику до тех пор, пока они с глухим стуком не сыпятся вниз. Вскрываю одинаковые баночки, щедро выдавливая густую жидкость на голову, на грудь, просто на дно. Карябаю тело, сдирая клочья воспоминаний, подхватывая пенные огрызки огромного белоснежного сугроба, мгновенно выросшего под струями душа. Когтями выцарапываю мерзкий запах. Я не учел лишь одного. Все эти жидкости: шампунь, гель… Все пахнет им. Яркий, концентрированный сосновый аромат шибает в нос. Тошнотой скручивает живот, перехватывает горло. Меня рвет бурой горечью прямо в белоснежную шапку пены, успевшую заполнить душевую чуть ли не наполовину. Бьюсь локтем по полупрозрачной двери, забыв, что она открывается скользя в бок. Едва нащупав узкий паз, распахиваю створку, вываливаясь наружу вместе с ошметками пены и потоками воды. Ползу к толчку, заглатывая открытом ртом воздух, оскальзываясь голыми коленками на мокрой плитке. Снова рвет, теперь кисло-горькой пеной, выворачивает тугими спазмами до тех пор, пока в желудке ничего не остается. Потом дергает насухую. Рвать нечем, я пуст. Но организму кажется, что внутри меня слишком много грязи: спазмы продолжают ломать тело долго, изнурительно. Готов вывернутся наизнанку весь: от пят до дрожащих бледных губ. «Ни о чем не думать, только дышать», — пытаюсь усмирить взбунтовавшийся желудок. — «Все будет хорошо». Тихо скулю в потолок: это еще гнуснее. Попытки привести мысли в порядок… наивные убеждения, что будет легче… Ложь! Детские сказки, тупой, отчаянный оптимизм, глупая привычка. Не может быть хорошо, не может быть даже нормально. После того, что было… Никогда уже не будет правильно. — Помылся? — он, как всегда, застает врасплох, заставляя дернуться всем телом. — Твою мать, Май… — зашлепав по луже с расплывающимися айсбергами пены, перекрывает кран. — Ни на минуту тебя не оставить… Опускается на корточки рядом со мной. Просто смотрит со странной смесью жалости и брезгливого интереса, как на дикого зверька, забившегося в угол. Тянет руку, чтобы откинуть прилипшие пряди с лица, но видя, как невольно сжимаюсь, опускает ладонь, так и не прикоснувшись. — Не делай этого… — шевелятся только губы. Никак не сказать. — Что? — склоняет голову набок, прислушиваясь к безмолвным словам. — Не трогай меня… — опять беззвучно. Уходит, чтобы через минуту вернуться. — Пей, — край сосуда гулко отдается, толкнувшись в зубы. Вода противно соленая. Зажмуриваюсь от отвращения, глотая теплую жидкость. Пара вздохов — и меня снова выворачивает. — Ты должен успокоиться… — говорит хмуро, — ты слишком напряжен. Отходит к душу и громко ворчит, осушая разливное озеро тряпкой. Лишь изредка поглядывает в мою сторону, отлавливая пенные острова. Прижимаюсь щекой к белой прохладе фарфорового друга. Легко сказать «успокоиться», но как это сделать, если каждое движение, каждый шорох с его стороны воспринимаются как опасность. Закусываю губу, снова стараясь сосредоточиться на вкусе крови. Не получается… При нем не получается. — Ты промок. Необходимо заменить бинты… — мокрые ступни в десяти сантиметрах от моих колен, подошел совершенно беззвучно, как призрак. Молчит, выжидая реакции. — Не заставляй связывать тебя. Снова скручивает живот, а рот наполняется горечью. Хочется кричать, оглушить своей ненавистью. Но из меня вылетает только жалкий сип. Он смотрит встревоженно, качает головой: — Я сделаю укол, — отходит к раковине и выдвигает один из ящичков. — Это успокоительное… — миролюбиво объясняет, щелкая ногтем по тонкому цилиндру шприца, — тебе сразу станет легче. Молчи, надо поберечь горло. Укол совсем не ощущается. Едва ли не с благодарностью проваливаюсь во всепоглощающую темноту, сулящую отдых.

***

С этого момента я лишился главной привилегии своей жизни — одиночества. Каждый раз, когда я просыпаюсь, он рядом. То сидит на полу, положив подбородок на руки, сложенные на краю кровати, и внимательно меня разглядывает. То читает что-то с планшета, расслабленно растянувшись в принесенном кресле и положив перекрещенные ноги на край матраса. То просто дремлет, слушая тихую музыку в огромных наушниках. Он не позволяет мне вставать, а порой мне кажется, что я не могу даже пошевелиться, чтобы не натолкнуться на внимательный взгляд синих глаз. Он все делает за меня. Не жизнь — курорт! Он носит меня в уборную, не слушая моих протестов, граничащих с истериками. Конечно, сложно возмущаться, когда собственная глотка предала тебя и ты можешь лишь сипеть и хрипеть. Впрочем, обещание надеть кляп прекрасно устраняет любые истерики. Я почти научился справлять нужду, не обращая внимания на чужое дыхание за спиной. Он кормит меня с ложечки отвратительно склизкой овсянкой по утрам и вечерам. От одного вида этой биомассы хочется блевать, но я держусь, глотая ненавистную кашу, не жуя. Кажется, я поумнел. Я не спорю, я послушен. Особенно после того, как он пообещал поставить катетер и кормить меня через зонд, если не начну есть самостоятельно. Я ему верю. Приходится смириться с кашей, как прежде с коктейлем. Мне хватает пары ложек, он же с завидным аппетитом съедает все остальное. Он поит меня чаем с медом, заботясь о пропавшем голосе. Приносит в пузатой прозрачной чашке напиток насыщенного янтарного цвета. Я не знаю, что там, но травянистый привкус отдает болотом. После этого напитка у меня кружится голова и я погружаюсь в какое-то вязкое пограничное состояние между реальностью и сном. Тело становится тяжелым, мысли ленивыми валунами медленно ворочаются в голове, грозящей разорваться от такой тяжести. Раз в пару дней я прохожу испытание, проверяя свою выдержку. Застываю, крепко сжав кулаки и покрываясь липкой испариной, пока он меняет повязку. Он долго разглядывает спину, проводит прохладными подушечками пальцев по отметинам, заставляя вздрагивать. Слушая его тихое дыхание за спиной, с ужасом ожидаю, что ему надоест эта игра и он навалится сверху, вдавив голову в подушку и заломав руки за спину, заставит развести ноги пошире. Но он не совершает попыток насилия, не запугивает, не бьет, не задает глупых вопросов. Выглядит при этом совершенно другим человеком. Скорее, заботливой нянькой, чем маньяком-убийцей. Сложно поверить, что всего несколько дней назад резал меня и трахал в зад. Зачем он заботится обо мне? Похоже, это просто забавляет его. Чайный дурман не дает сил размышлять по этому поводу. Травки делают свою работу. С каждым днем меня все меньше тошнит от овсянки, хотя она по-прежнему отвратительна. Я все чаще сплю и уже не шарахаюсь безумно от его рук. Похоже, эта ситуация устраивает нас обоих.

***

Но в какой-то момент я очнулся. Толчок — и открываю глаза. Меня как будто что-то разбудило. На потолке косые полосы солнечных лучей. Один пригревшимся котом устроился на груди, просочившись в трещину между закрытых жалюзи. Лежу, прислушиваясь к солнечной тишине. Что меня разбудило? Прикрываю глаза, пытаясь понять причину. Он стоял здесь… совсем близко, возле изголовья. — Меня не будет два дня… — шепчу вслед за ним. — Два дня! — остатки сна мгновенно слетают, будто и не спал все время. Сорок восемь часов… Сколько времени прошло? Когда это было? Это не сон? Тру лицо ладонями, смахивая тупое бездействие. Сколько у меня времени? Час, десять, сутки? Локтевой сгиб кольнуло — совсем забыл про капельницу. Полупрозрачный мешок почти полностью заполнен. Сердце деятельно застучало, затрепетало. Не верю в свою удачу. На кресле, в котором он обычно читает с планшета, пристроился поднос. На тарелке, прикрывшей знакомую миску с овсянкой, лежит чайная ложка, пара батончиков мюсли, рядом — кувшин с янтарным напитком и пузатая чашка. Касаюсь миски пальцами. Каша почти горячая! Получается, прошло не больше часа. У меня почти двое суток! «Два дня, два дня…» — застучало, затарабанило в голове весенней капелью. Осматриваюсь. Помещение сразу выглядит по-другому. В нем нет привычного безразличия и тюремной тоски. Сейчас эта комната полна надежды. Мысли больше не вязнут лениво в сладком чайном дурмане. Я снова жив, снова способен думать. Словно компьютер в моей голове неожиданно перезагрузился, запустив новую программу — побег. Мне нужен нож. Питание. Одежда. Спички. Вскрыть дверь. Сто процентов — она заперта. Но открыть межкомнатный замок простой конструкции для меня не проблема. Надо только найти что-то острое. Игла от капельницы подойдет, нужна еще одна. А еще лучше — безопасная булавка, которой он закрепляет край бинта на груди. Первый раз за долгое время не могу сдержать улыбку. Вот только… мигающий огонек на потолке в дальнем углу может стать проблемой. Он не простак. Думаю, у него богатый опыт во всех делах: законных и не очень. Входная дверь станет непреодолимым препятствием. Мне не хакнуть, я не вор: с навесными замками на оковах справлюсь без проблем, межкомнатные тоже одолею, но не профессиональные замки. Придется выходить в окно. Камеры я уже видел. Наверняка сигнал идет напрямую на телефон или планшет. И возможно, в режиме реального времени. Если он за рулем, вероятно, посмотрит не сразу. Но это непредсказуемо… Его дом наверняка напичкан датчиками движения, и сигнализация должна быть супер. По крайней мере на его месте я не скупился бы на безопасность. Следовательно, просчитываю самый плохой вариант. Буду исходить из того, что он мгновенно узнает о моих перемещениях. Стоит мне выйти из этой комнаты — он повернет назад… Значит, надо выждать. Как минимум час, лучше два. Если он только уехал, то пусть отъедет подальше. Терпению я научился. Пока лежу, у него нет повода для сомнений. Потом кухня. Надо отыскать нож, еду. При упоминании еды в животе грустно заурчало. Как же давно я не ел по-человечески. Отгоняю опасные мысли. Не сейчас. Главное — не пропустить что-либо важное. Еда подождет. Потом прихожая — там одежда, обувь. Без обуви нельзя. Мне бы карту! Я представления не имею, где нахожусь, как далеко могут быть люди. С картой были бы реальные шансы. Время тянется с завидным упрямством. Натягиваю одеяло до подбородка, чтобы не привлекать внимания нервным возбуждением. Пытаюсь подремать. Не могу. Ощупью нахожу булавку на бинтах и, сняв, начинаю гнуть в разные стороны замочек до тех пор, пока головка булавки не отламывается, оставляя в пальцах роготульку с острыми кончиками. Мой ключ на свободу! Такой отмычкой я способен вскрыть практически любой замок. Ничего сложного, главное — знать принцип. А уж за свою юность, пока шлялся по подвалам и чердакам, я немало повидал замков. Подгоняя застывшие минуты, принимаюсь за заботливо оставленную кашу. Еще теплая. Ем, чтобы отвлечься от ожидания. Правильно люди говорят: хуже всего на свете — ждать и догонять. Прикончив свой завтрак, понимаю — все, хватит! Решительно скидываю одеяло. Сажусь на край кровати, еще раз прогоняя в голове план действий. Стоит мне подойти к этой двери, точка возврата будет пройдена, время побежит с неуправляемой быстротой. С богом! Капельницу — долой! Встаю, стараясь не делать резких движений. Голова кружится, ноги налиты слабостью, но это все ерунда. Пошатываясь, иду в туалет. За ногой волочится тонкая цепочка. Вот ублюдок! Если раньше это вызвало приступ тихой ярости, то сейчас почти весело. Цепочки хватает только до толчка, даже до раковины не дотянуться. Не оставляет шансов напиться воды? Только чайный дурман? Надо снять оковы. Камер видеонаблюдения здесь нет, а значит, это прекрасное место для старта. На замки уходит меньше пяти минут. Как я и предполагал, никаких сложностей они не вызвали — все кроме ошейника. Замочек находится со стороны спины. Ошейник застегнут туго, кожа под ним вспотела — никак не перевернуть, а тянуться за спину и открывать вслепую у меня не получается. Повезло, что цепь была закреплена на ноге. Провозившись еще десять минут и взмокнув как мышь, понимаю, что все: дальше нельзя тратить на это время. Умываюсь, освежая лицо и смывая раздражение. В конечном счете это не главное. Важно смыться отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Опершись кулаками о раковину, разглядываю отражение в маленьком зеркальце на стене. Щеки заросли темной щетиной, запали, как у больного, синяки под глазами, синяки по всему лицу, уже бледнеющие, выбеленные желтыми оттенками, бровь рассечена то ли порезом, то ли ударом — не понять. Рана на скуле подсохла, закрылась глубокой болячкой, стянувшей кожу. Выглядит грубо, наверняка останется шрам. Губы давно должны были зажить, но все так же корявы и кровят. Но это не шокирует меня так глубоко, как тонкая выбеленная прядь в нечесаных, растрепанных волосах точно по прямому пробору, слева. Не верю своим глазам. Совершенно белая. Такое ощущение, что ее выкрасили нарочно. Наклоняюсь к зеркалу, почти вплотную рассматривая волосы. Недоверчиво провожу рукой. — Ерунда, — убеждаю сам себя, растерянно отводя взгляд. Пытаюсь собраться с мыслями, обыскивая шкафчик в поисках чего-нибудь полезного. Лекарства, бинты, одноразовые шприцы, бритвы, узкие высокие флакончики геля или шампуня ровными рядами. Ничего полезного. Собирайся я в поход, захватил бы половину того, что здесь лежит, но сейчас они для меня бесполезны. Или мне повезет — и я встречу людей, или нет — и тогда замерзну ночью. Времени болеть не будет. Можно рассчитывать лишь на судьбу. — У меня все получится, — звучит не очень убедительно, но карие глаза сверкают неудержимым безумием и решительностью. «Выберусь — состригу, к черту, все лохмы!» — решаю я. Бросаю отчаянный взгляд на себя в зеркале, стараясь не замечать белой пряди, прокручиваю еще раз план действий. Кухня — первый этаж, верхняя одежда должна быть где-то возле выхода. Зачесываю волосы пятерней и решительно выхожу. Маленькая двухзубчатая вилка, огрызок булавки — как талисман. Сжимаю крепко пальцами, опускаясь на колени возле двери. Вставляю в паз замка и не дыша аккуратно поворачиваю булавку, одновременно прислушиваясь, плавно нажимаю дверную ручку. Облегченно выдыхаю, когда замок с легким щелчком отрывается. Смотрю на дверь, чувствуя, как колотится сердце. А если подстава? Что если он стоит там, за этой тонкой преградой, и ждет меня? Глубоко вздыхаю, успокаивая рвущееся сердце, и толкаю дверь.

***

Лестницу нахожу сразу. Не задерживаясь, скатываюсь на первый этаж, перепрыгивая через несколько ступенек. Просторный холл тих и неприветлив, плавно переходит в огромную гостиную. Высокие оконные проемы закрыты шторами, поэтому темно и немного жутко. Черные кожаные диваны, низкий массивный дубовый стол между ними, монументальный камин черного мрамора. Черно-белые растительные узоры плавно изгибаются на мраморном полу, а сверху раскинулась широким шатром люстра из тончайших, легких, как паутина, серебряных нитей с малюсенькими бутончиками светодиодных лампочек, частично повторяющих узоры на полу. Вот уж действительно красиво жить не запретишь. Но меня мало трогает эта роскошь: возле камина должны быть спички! Радостно хрюкаю, обнаружив целый короб особых длинных спичек для розжига каминов. Кухня тоже находится быстро. Меня смущает кухонный гарнитур с его блестящими глянцевыми поверхностями. Но большинство шкафов открываются легким нажатием на створку. Некоторые не поддаются, словно заперты, хотя замков я не вижу. Содержимое открывшихся ящиков в очередной раз убеждают меня в том, что хозяин дома — псих. Иначе как можно объяснить, что блестящие кастрюли расставлены строго по размеру, а открывшиеся верхние шкафчики сверху донизу забиты ровными рядами коробок с овсянкой в одном и точно такими же рядами банок со спортивным питанием в другом? Причем банки стоят так ровно и четко, этикетка к этикетке, словно он потратил не один час, выстраивая их в нужном порядке. Меня всегда напрягали чересчур педантичные люди. Не удержавшись, одним широким жестом сметаю ненавистные банки. Ух, даже дышится легче! Будь времени побольше, не поленился бы и нарисовал большой хуй чудодейственным шоколадным порошком, полным белка и витаминов. Но у меня более серьезные проблемы. Ножей нет. Еды тоже. Овсянка подойдет, но придется брать кастрюльку. Все это утяжеляет побег и замедляет меня: я надеялся обойтись сухпайком. Холодильник заполнен ровными рядами долгоиграющего молока и пачек масла. Все. Больше ничего нет. Чем он питается? Замечаю, что на серебристой створке холодильника ярко-красной, как след от выстрела, точкой магнита прикреплено мое свидетельство о смерти. Единственная деталь, выбивающаяся из общего идеально глянцевого порядка. Любуется он им, что ли? Беру в руки, снова внимательно перечитывая. Взять на память? Что-то не хочется — оставляю ему. После такого напоминания о бренности жизни нестерпимо хочется спешить. В нижнем ящике неожиданно находится целая россыпь энергетических батончиков. Это уже что-то. Беру одну пачку овсянки, маленький ковшик с длинной ручкой, оказавшийся самым последним в длинном ряду кастрюлек. Забиваю его батончиками. Все, следующий этап. Входная дверь тоже находится быстро. А вот одежды нет. Почему-то думалось, что найду ее в каком-нибудь шкафе-купе или на вешалке возле входа. Но оказалось, у меня устаревшие взгляды на мебель. Шкафов нет вообще, вешалок тоже, впрочем, как и одежды. И только обойдя холл по кругу и тыкаясь в каждую дверь, я обнаружил целую гардеробную. Впрочем, совершенно пустую. Сажусь на широкую банкетку, приводя мысли в порядок. Ножа нет, одежды нет. Все, я труп! Времени все меньше, прямо физически ощущаю, как минуты тикают в моей голове, а назойливое чувство тревоги нарастает с каждым мгновением. Что делать? Потираю подрагивающие от волнения пальцы. Есть еще второй этаж. Там должно быть хоть что-то. Но это громадная потеря времени. Нет, что-то я пропускаю. Одежда должна быть возле выхода. Это логично. Решаю сперва подготовить путь к отступлению. Потом еще раз обыскать первый этаж, если не получится, второй. На крайний случай возьму одеяла. Вот только босиком далеко не уйти. Подкорректировав план действий, решительно направляюсь к ближайшему окну. По пути прихватываю здоровую, чуть ли не с меня ростом, массивную вазу, живописно стоящую возле камина. Руки зудят от нетерпения. — Сейчас… Еще мгновенье, — отдергиваю шторы и замираю, не веря своим глазам. Нутро стягивает острой корочкой льда. Решетки… Решетки, вашу мать! Цельные, литые, без замков, которые можно было бы вскрыть. Своим легким растительным узором, чем-то напоминающим узоры на полу, окутывают окна. Непреодолимым препятствием встают на моем пути. За ними лес, снег блестящими на солнце искрами, небо голубой акварелью, свобода! — Черт-черт-черт. Я должен был об этом подумать. Решетки — это естественно. Бегом — на кухню. Там дергаю дрожащими руками веревку жалюзи, срывая их. Решетки! Опускаюсь на пол, чувствуя, как колотится сердце. Прыгать со второго этажа? Опасно. Хорошо, если я сломаю шею, а если только руку или ногу? Страшно представить, что он со мной сделает. Скриплю зубами. Вытираю пот со лба — надо искать выход. Входная дверь слишком массивна, замки насмешливо поблескивают хромированными деталями. А панель сигнализации тревожно частит красным. — Блядь! — стискиваю зубы. Заставляя себя успокоиться, снова прохожу по периметру первого этажа. Медленно и неторопливо. Холл, гостиная, кухня, гостевая за закрытой дверью, очередная ванная, узкий коридор. Тяжелая металлическая дверь. Останавливаюсь, положив ладонь на прохладный металл. Это подвал, там он держал меня вначале. Значит, справа по коридору должна быть еще одна. Дверь на месте, но она заперта. Этот замок оказался покапризней, но и с ним мне удалось договориться. Пара ступенек вниз — и окунаюсь в пропахшее маслом и резиной помещение, слабо освещенное узкими горизонтальными окошками под самым потолком. Как раз напротив двери, через которую вошел. Высокие, до потолка, стеллажи с одной стороны, темная яма почти в центре гаража, широкая секционная дверь для въезда машины. Возле нее на крючке висит потертый пуховик вызывающе желтого цвета, рядом старые разношенные унты. Облегченно выдыхаю — живем! Пуховик напяливаю сразу, окунаясь в легкое тепло. Вязаные перчатки обнаруживаются в одном кармане, в другом — шапка-петушок. Привет из далекого СССР. Мой дед когда-то ходил в подобной, да вообще полстраны ходило. Странный он. Унты оказались всего на размер больше моего, ничего, не потеряю. Лучшей обуви для зимы и не придумаешь. Не отвлекаясь на радостное возбуждение, подхватываю колеса, хранящиеся на широкой полке стеллажа, и перетаскиваю к стене прямо под фрамугой, ставлю одно на другое, рядом как ступеньку — ящик с инструментами. Забравшись на шаткую лестницу, дергаю ручку фрамуги. Невероятно, даже не заперто! Жаль, петли снизу — и фрамуга откидывается сверху, и то лишь под углом в сорок пять градусов: дальше не пускает оконный ограничитель. Но в гараже, полном инструментов, это не проблема. Один удар молотка — и окошко распахивается на сто восемьдесят, с грохотом ударившись о стену. Стекло, не выдержав, крякает, покрывшись сетью мелких трещин. Путь на свободу открыт! Быстро обыскиваю полки на предмет полезностей. Множество ящиков и ящичков расставлены ровно, в строго определенном порядке. Порядок для гаража идеальный. Практически такой же, как на кухне. На стенах магнитные полосы с инструментами. Отвертку — в карман. Столярный нож с коротким широким лезвием — как манна небесная! Гараж полон сокровищ почище пещеры Алладина! Я готов вопить от радости, обнаружив здоровый болторез с длинными красными ручкам, висящий на крючке в самом углу помещения. Наконец-то сниму рабский атрибут, измотавший все нервы. Главное — не отрезать себе что-нибудь нужное. Стягиваю куртку и, неудобно изогнувшись, на ощупь, едва не обрезая пальцы, подцепляю душку замка. Неудобно давить за спиной, ручки чересчур длинные, но у меня получается. Чувствую физическое облегчение, когда замок с негромким лязгом падает под ноги. Какое наслаждение сорвать кожаную удавку! Как же я устал от этих игр. Потираю измученную шею. Оказывается, как легко и свободно можно дышать. В сердцах кромсаю ошейник на кусочки только что обретенным столярным ножом. Обвожу жадным взглядом небольшое помещение: что еще может пригодится? Небольшой пластиковый контейнер подойдет для спичек. Ворох гаек рассыпается звонким горохом по бетонному полу гаража. Кладу драгоценный коробок в освобожденную емкость, плотно закупорив крышку. Так не промокнут. Это самое ценное — отправляется во внутренний карман куртки. Саперная лопатка! Идеальный инструмент для похода: и яму выкопать, и как топорик использовать, и как сковородку. Однозначно беру. Мешки для мусора большого формата — отрываю один, остальное в карман. От мороза не защитят, но спасут от влаги на привале. Собираю похищенное добро в мешок и завязываю на узел, чтобы не растерять. Все? Теперь я готов! И только забравшись на башню из колес, понимаю, насколько узкое оконце. Балансируя на шаткой конструкции, выпихиваю снятую куртку наружу. Следом отправляется мешок, потом унты. После унтов моя очередь. В какой-то момент мне показалось, что застрял, что бедра не протиснутся в узкую щель. Щеки полыхнули жаром, когда представил себе, как он возвращается и застает меня висящим в такой позе: задница — в доме, все остальное — наружу. Это придало сил. Дернулся, упираясь руками о стены дома, толкаясь ногами, разрушая неустойчивую пирамиду колес, и, извиваясь как ящерица, пропихнул себя в морозную свежесть, на темные, очищенные от снега доски веранды, опоясывающей дом. И ослеп. От яркости красок, от свежести, от свободы. Лежу на спине, выпуская фонтаны пара, как кит. Даже не чувствую, как подмерзают босые ноги, что от влажной от пота футболки валит пар, что легкие домашние штаны сползли в борьбе с узкой фрамугой, обнажая оцарапанный зад. Не могу оторваться от неба, такого далекого, нежного, высеребренного дыханием зимы и солнечным светом. Я думал, уже никогда не увижу его. Убираю потные пряди с лица. Надеваю шапку, натягиваю унты и пуховик. Надо идти. Движение — жизнь! Стоит остановиться — замерзну. Внимательно осматриваю двор. Дорожки тщательно почищены, притоптаны, значит, снегопада не было какое-то время, идти будет легче — это плюс. Высокий двухметровый забор по периметру двора — это минус. Но вопрос отпадает сам собой, когда вижу перед воротами огромную кучу сваленного снега. Радостно штурмую снежный звал. Дурею от зашкаливающих эмоций, от свободы, от легкого морозца и солнца. Хочется бегать, орать, валяться в серебренном золоте и смеяться. Но не время. Вначале — выжить. Осматриваю окрестности свысока. За забором открывается густой нехоженый лес. Елки да березы. Дорога одна, не очень наезженная. Видно, только он пользуется ей. Шансы встретить здесь людей равны нулю. Решительно сбрасываю по ту сторону забора черный мешок с утварью, следом ухаю сам, надеясь не напороться на невидимые под снегом сучья. Но сегодня удача явно на моей стороне. Только унт потерял, вылезая из глубокого сугроба. Пришлось нырять следом, вытаскивая упрямую обувь. Получается, выбора пути у меня нет. Лес мне не одолеть, да и оставлять четкий след за собой подобно самоубийству. Стало быть, надо идти по дороге, а заслышав звуки мотора, тикать в лес, пережидая фатальную встречу. Дорога рано или поздно выведет к людям. Еды хватит, если экономить, на неделю, еще несколько дней можно и поголодать. Главное в зимнем лесу — не замерзнуть. Это означает, что надо устраивать ночевки с костром, сушить одежду, обувь. А чтобы не выдать себя дымом, придется отойти как можно дальше в первый день. Натягиваю шапку поглубже на уши. Дорога сама ведет меня, тянет, как магнитом, ластится под унты поскрипывающим полотном. Солнце ободряет яркими лучами, и я сам уже начинаю верить, что все будет хорошо.