Ненавижу тебя...

Пока солнце сияет высоко в небе и отражается бриллиантовым дождем в каждой снежинке, дорога сама стелется под ноги. Эмоции зашкаливают. Мне хочется смеяться и прыгать. Я захватываю пригоршни снега, с восторгом ребенка ощущаю, как сминается податливая масса, леплю снежки, разбивая их о стволы деревьев, проплывающих мимо. Умываюсь ледяной свежестью, чувствуя талые струйки, стекающие по коже. И эти простые ощущения наполняют меня неуемной, щенячьей радостью. Я живу! Я свободен! Мне хочется распахнуть объятия навстречу бескрайнему небу. Идти за призрачным следом самолета, едва различимым в голубом океане неба, только потому, что там люди. Сидят в своих мягких удобных креслах и посматривают сквозь дутые окошки иллюминаторов вниз. И возможно, успевают заметить крохотную желтую точку на белоснежном зимнем покрывале. Морозец если и пощипывает щеки, то я не чувствую, разгоряченный ощущением победы. И только усилием воли заставляю себя придерживаться выбранного темпа и не скакать как мартовский заяц. Жаль, что это продолжалось не долго. Стоило солнцу спрятаться за тучи — и из меня словно батарейки вытащили. Оказывается, я устал. Устал так, что без сил опускаюсь прямо в снежную колею. Сажусь прямо там, где стоял. А потом и вовсе заваливаюсь навзничь, глядя в бесконечное небо. Расстегиваю куртку. Чувствую себя выкипевшим чайником. Жар пульсирует внутри, готов взорваться. Невыносимо хочется стянуть душный пуховик, шапку, но знаю — нельзя, замерзну. Плавлю во рту снежные горсти. Сейчас одну минутку полежу и пойду дальше. Пока лежу, эйфория от побега отходит на задний план. Приходится невольно задуматься о насущном. До сегодняшнего момента все, о чем желал, о чем мечтал, — свалить от этого ублюдка. И я бежал, не задумываясь, не просчитывая дальнейших действий. Был готов умереть, замерзнуть в чащобе, только бы выбраться. Но теперь, когда у меня получилось, я не собираюсь умирать. Я живой! И намерен оставаться таким как можно дольше. Значит, вперед! На четвереньках ползу к обочине. Там, зацепившись за шершавый смолистый ствол елки поднимаюсь на дрожащие ноги. Черт, все-таки долгое валяние в кровати, ранение ослабили меня. Заприметив крепкую палку, вытаскиваю ее из сугроба. Если срезать пару сучков, получится неплохой посох. Я дойду, я выйду, надо будет — доползу. Только знать, куда… Упрямо иду вперед, пытаясь выстроить новый план. Понимаю, насколько малы шансы выжить в лесу зимой без снаряжения. Главный враг — холод, и от него не сбежать, подловив момент. Но верю, если к любому делу подойти разумно — толк будет. Хотя, даже добравшись до людей, я слабо представляю, что делать. Денег нет, документов нет. Что остается? Идти к ментам и бить себя в грудь, что-то доказывая? Это смешно. Я им не нужен. Лишняя проблема. Нет бумаги — нет человека. В лучшем случае пошлют… Но сдается мне, это прямая дорога в психушку или обезьянник — до выяснения. А что можно выяснить, если человека вычеркнули из мира живых? Я труп. Дух. Призрак. И потом, если задуматься. Я чересчур отчетливо помню трясущегося от наркотического возбуждения парнишку с длинной выбеленной челкой, закрывающей глаза. Даже мне, человеку, далекому от телескандалов, узнающему о кипящей вокруг столичной жизни лишь из новостных строк Яндекса, знакома его фамилия. И папаша, пару раз мелькавший по центральному каналу. То ли депутат, то ли крупный финансовый воротила. С такими не шутят. И возможно, объявиться открыто будет не лучшей идеей. Гоню от себя мрачные мысли. Проблемы надо решать в порядке поступления. Вначале лес. Остальное потом.

***

Прошел я прилично, но этого оказывается мучительно мало. Никаких намеков на то, что эта дорога закончится, вольется в какую-нибудь трассу, не видно. Эта тварь слишком глубоко заныкалась, скрываясь от людей. Надо идти, идти и идти… А ноги уже заплетаются от усталости. Скоро стемнеет, для ночевки придется свернуть в лес достаточно далеко, чтобы свет костра был незаметен с дороги. Невольно касаюсь внутреннего кармана. Коробочка со спичками придает сил, дарит призрачное ощущение надежды на то, что все будет хорошо. Без них эта ночь стала бы последней. Хотя у нее еще есть шансы прикончить меня. В походы я хожу с детства. Разбить лагерь не так сложно, как кажется на первый взгляд. Но опыт зимней ночевки будет у меня впервые. Становится заметно холоднее. Застегиваю куртку и, нахлобучив шапку поглубже на уши, замираю. Нет, не показалось. Едва различимый гул мотора: пока что далеко, но сомнений нет. Машина. Это он! Паника накрывает с головой. Весь ужас, скопившийся где-то глубоко внутри, вырывается наружу: трясущимися руками, ледяным потом по позвоночнику, холодом, злым узлом, скрутившим живот. Оседаю на белой дороге дрожащим комом, как марионетка, лишившаяся путеводных нитей. Бежать… бежать… бежать… Не могу пошевелиться. Меня видно издалека в этом ярком, канареечном пуховике. Хочется снять, отбросить. Бежать… Ноги налились слабостью, руками обхватываю грудь, сдерживая рвущееся сердце. Не могу сдвинуться с места. На дороге застыло пронизанное ужасом безвольное тело. Это он! Под лопаткой давит, пронзает острой, как стрела, вспышкой. Словно клинок входит в спину, доставая до сердца. — Бежать… — хриплю вслух. — Вставай! — кажется, умру прямо здесь. Гул все ближе. Стиснув зубы, встаю. Шаг, другой — так легче. Справа от колеи густой ельник. Туда. Закопаться, замереть. Оглядываюсь. Черный мешок с жалким скарбом остался на дороге. Возвращаюсь, с трудом переставляя ноги. Но становится легче. Движения растворяют сковавший ужас. Мое дыхание хриплое, громкое. Оно будет слышно даже сквозь рев мотора. Подбегаю к намеченному ельнику. Но притормаживаю — нельзя оставлять следы. Дорогу разграничивают невысокие нанесенные ветром сугробы. Если шагну, он сразу увидит. Пячусь задом, стараясь успокоить дыхание. Разогнавшись, прыгаю, упираясь посохом как шестом. Врезаюсь прямо в скопление колючих ветвей, расцарапывая лицо. Громко пыхтя, пробиваюсь через густые лапы. Прежде чем нырнуть в гущу ветвей, оглядываюсь, оценивая обстановку. Сугроб перескочил, но остался след от приземления, если присматриваться — его видно. Черт! Пачкаясь смолой, срываю ветку и заметаю, разравниваю поверхность. Только после этого забиваюсь в игольчатое нутро. Падаю измученно, стараясь слиться с колючими лапами, превратившись в тень. Я не успел заметить, какой марки машина, что уж говорить, я даже не разглядел ее цвет. Но хищный профиль, прямой нос с небольшой горбинкой, коротко стриженые волосы, упрямо сжатые губы я рассмотрел отлично. Возможно, детали дорисовала фантазия, но в том, что за рулем именно он, у меня никаких сомнений. Лежу неподвижно, рукой придерживая мечущееся сердце. Я не подозревал, что один его вид может вызвать паническую атаку. Мне казалось, ненависть переполняет меня, когда вижу его ухмыляющуюся рожу. Но сейчас, под густыми еловыми лапами, трусливо закопавшись в снег, понимаю, что страх. Похоже, все планы по выходу на шоссе катятся к черту. Никакая сила не заставит меня снова выйти на эту дорогу. Сейчас он приедет домой. Увидит разбросанные банки, снятые оковы, разрезанный ошейник. Взбесится и поедет назад, медленно и неторопливо, в поисках следов. Становится жарко. Убьет, растерзает на куски, если найдет. В горле снова пересыхает. Спину дергает, словно ощущаю холодное лезвие клинка на потной коже. Умываюсь снегом, остужая горящие щеки. Что делать? Уйти в чащобу подобно самоубийству. Без карты, компаса, без снаряжения, в мокрых обледенелых штанах… Остаться на дороге? Страшно подумать… Решительно поворачиваюсь спиной к дороге и, едва шагнув, проваливаюсь по колено. Это еще повезло: зима в этом году не очень снежная. Запыхался быстро. Но через какое-то время натолкнулся на узкую тропинку, по которой идти легче. Судя по тому, что приходится постоянно наклоняться и нырять под низкие ветки, тропа звериная. Как бы не встретиться с хозяином. Не теряя времени даром, по ходу обрываю с берез длинные полоски сухой бересты, рассовывая их по карманам.

***

Темнота наступила стремительно. И хотя я был к этому морально готов, страх навалился так же решительно. Мне все время чудится за спиной пристальный взгляд. Но сколько бы я ни оборачивался, отгораживаясь от скрытого наблюдателя палкой, никого не вижу. Невидимое присутствие напрягает, щекочет нервы. — Кто здесь? — то ли от страха, то ли мороз сделал свое дело, но выходит едва слышно, практически шепотом. Понимаю, что глупо, но, откашлявшись, спрашиваю снова, на этот раз громче. Вопрос тонет в темном величие вековых елей, белых, как могильный саван, березах. Собственный голос звучит так сумрачно, что мурашки пробегают по спине. Вглядываюсь в темноту, и мне кажется — метнулась бесшумная тень. Замираю не дыша, не смея шелохнуться. Капля пота катится по виску. Древние инстинкты вынуждают бежать. Бежать, не разбирая дороги, но разумом понимаю — нельзя. Стою еще минуту, настороженно прислушиваясь, удобнее перехватив посох для защиты. Поскрипывают верхушки деревьев, где-то далеко всполошилась, перелетела с ветки на ветку невидимая птица. Ветер путается в колючих елках. Тихо. Снова оглядываюсь. Никого. Главное не паниковать. Надо разбить лагерь: ночью ходить опасно. Медленно бреду, внимательно осматриваясь в поиске подходящего места. «Все спокойно», — убеждаю сам себя и едва не подпрыгиваю, когда в морозном воздухе необычайно пронзительно разносится волчий вой. Сердце уходит в пятки. Подмывает метнуться назад, на дорогу. Нервно озираюсь. Темно, практически ничего не видно. Дыхание оседает изморозью на ресницах и вороте куртки. Надо остановиться, или забреду черти куда. Тем более впереди виднеется выворотень. Гигантская ель, сухая и звонкая, повалена ураганом бог весть когда. Остался один широченный остов с торчащими в разные стороны обломками веток, иголки давно осыпались, кора облетела широкими пластами. Корни с комом земли стоят перпендикулярно выше человеческого роста, образуя заслон от ветра. В моей ситуации отличный вариант. Пока еще хоть что-то вижу, иду за дровами. Валежник под снежной шапкой наверняка напитан влагой — не разжечь. Надо валить сухостой. Благо кругом полно засохших елок разного калибра. Чем толще, тем дольше будет гореть, тем теплее ночевать. Выбираю не самые толстые. Важно подобрать ношу по силам, чтобы не надорваться, таща ее к очагу. В чем прелесть сухостоя? В большинстве случаев он гнилой снизу, возле самой земли, и если приложить силу, то можно раскачать и завалить без топора. Главное — следить за верхушкой. Она часто обламывается и может знатно приложить по башке. Раскачиваю похрустывающий ствол, налегая всей грудью. И дерево не подводит, с громким треском заваливается прямо на мое еловое укрытие, разламываясь от удара. Следом чуть не валюсь сам. Сил совсем не осталось. Мне уже не надо ни огня, ни еды — только спать. Готов свернуться клубочком прямо здесь и закрыть глаза. Хоть на минуточку. Нельзя! Вгрызаюсь саперной лопаткой в рассыпающийся снег, освобождая место для очага и лежанки, решив устроиться в уголке между комом земли и стволом. Попутно выстраиваю дополнительную стенку своего логова. Пока копал, запыхался, взмок насквозь. Теперь огонь. Волшебное, немного мистическое действо. Костер собираю поближе к своей лежанке, чтобы отгородиться от мороза и прочих опасностей. Обмороженными, скрюченными пальцами кладу сперва размочаленную бересту, сверху тонкие веточки, рядом растопку потолще. Не дыша, чиркаю спичкой и едва не плачу, когда пламя радостно занимается, потрескивая и пощелкивая, подхватывает тонкие палочки. Огонь освещает, согревает озябшие ладони, прогоняет недавние страхи. Сижу, протягивая ладони к живому огню. Сил шевелиться нет, но еще не все сделано. Черпаю ковшиком снег и пристраиваю поближе к центру огня. Сам иду к чернеющему неподалеку ельнику нарезать лапника. Тонкие хвойные верхушки идут в котелок на чай. Широкие лапы ложатся на промерзлую землю, мусорные мешки — как прослойка между лапником и мерзлой землей для герметичности. Ветки побольше кладу сверху, образуя крышу и боковые стенки, утепляя убежище. По бокам подсыпал снега. Получилась этакая берлога, а скорее, гайно — беличье гнездо, свитое из лапника. Тесно, лежать можно только свернувшись в комок, но мне больше и не надо. Приволок заваленную елочку, уложив толстой частью прямо в костер, параллельно своей елке, сверху — еще хвороста. В сотый раз пожалел, что нет топора. Порубить бы ствол на бревнышки, и можно было бы сложить нодью. Вот от нее хороший жар — точно не замерзнешь. А так придется следить всю ночь, чтобы костер не прогорал. И только после этого почувствовал себя спокойнее. Осталось совсем чуть-чуть. Попробовать просушить одежду — и спать. Влажные унты отправляются на колья рядом с огнем. Потные ноги моментально прихватывает морозцем: носков-то нет. Недолго думая, отстегнул капюшон и засунул в него подмерзающие ступни, затягивая шнурком. Так можно продержаться немного. Штаны снимать побоялся. Пуховик вывернул на изнанку и снова напялил на себя. Сел поближе к костру — сушить. В руки — обжигающий ковшик с еловым чаем вприкуску со сладкими батончиками. Живы будем — не помрем. От обжигающего напитка внутри разливается мягкое тепло, заставляя сонно жмуриться на огонь. Глаза слипаются, голова сама собой заваливается на грудь так, что боюсь уснуть раньше времени. Надо нормально поесть, восстановить силы. С трудом преодолевая сон, снова наполняю ковшик. Не дожидаясь, пока закипит, засыпаю овсяные хлопья. Помешиваю тут же вырезанной импровизированной поварешкой. После батончиков голод притупился. Больше жизни хочу спать. Веки уже не открываются, едва различаю свет огня. И мне уже все равно, что штаны влажные, что обувь не досохла, только согрелась, а каша сейчас сгорит. Все, на что меня хватило, — натянуть прогретые унты, снять ковшик с огня и свернуться клубочком в своем гнезде. Успокаивающе пахнет еловой смолой, костер потрескивает, обдавая сухим, живым теплом, и я проваливаюсь в глубокий сон, лишь изредка вздрагивая от чересчур громкого щелчка отскочившего уголька.

***

Во сне я бегу. Несусь со всех ног. Твердый, утоптанный снег обжигает босые ступни. Туман густым покрывалом скрывает лес. Ветки деревьев, появляясь внезапно из призрачного неоткуда, хлещут по лицу, метя выцарапать глаза. Позади — дыхание: глубокое, звериное. Спиной чувствую горящий азартом взгляд. Совсем близко легкие, почти невесомые шаги. Протяжный вой заставляет нестись еще быстрее, перескакивая через обледенелые стволы деревьев и поросшие мхом округлые валуны. И, когда, запыхавшись, обреченно оборачиваюсь, быстрая тень сбивает с ног. Катимся вместе. Замираем: я — лицом в снегу, он — тяжело придавив сверху. Холодный, как у зверя, нос утыкается в шею, путается в волосах, словно вынюхивает что-то. Взрыкивает хрипло и одним ударом переворачивает на спину. Приподнявшись, ставит растопыренные полусогнутые пальцы на грудь, крепко пригвоздив к ледяной поверхности. Полузверь-получеловек. Голый по пояс. Мышцы чересчур рельефно прорисованы на впалом животе, открытом торсе, выступающие вены обвивают бугрящиеся силой загорелые руки. Ежик волос превратился в лохматые, торчащие в разные стороны космы, почти скрывает остроконечные треугольники ушей. Скалит зубы в ухмылке, смотрит прямо в глаза. — Я везде… найду… тебя… — раздельно, с усилием, словно ему сложно говорить. Глаза фосфоресцируют, как у зверя, яркими зелеными прожекторами. Не говорит — рычит. — Я всегда… на шаг… впер-р-р-реди… Блеснув неестественно выпирающими клыками и прижав уши, задирает голову, окунув лицо в нежно-голубой свет полной луны. От протяжного, тоскливого воя волосы встают дыбом.

***

Вздрогнув, просыпаюсь. Костер прогорел, стало холодно. Минуту прихожу в себя. Что это, сон? Но тут снова громко, до невозможности близко звучит тоскливый вой. Морозом по коже. Вскакиваю, вцепившись в саперную лопатку, по счастливой случайности оказавшуюся под рукой. Кричу что есть силы, моментально срывая на морозе голос. Выскочив из логова, швыряю остывшие головешки вслед метнувшемуся как тень зверю. Не верю своим глазам. Собака? Волк? Нет. Не может дикий зверь подобраться так близко. Должно быть, одичавшая собака. Сбежала из деревни. Без сил сползаю на колени. Он что, хотел сожрать меня? Руки трясутся. Надо разжечь костер! Истерично ощупываю куртку. Почему нет карманов? Черт! Вывернув ее лицевой стороной, выуживаю остатки бересты. Непослушными пальцами укладываю на едва теплые угли. Спички ломаются, получается зажечь только третью. Береста, отсырев, никак не желает разгораться. Но через несколько минут мучений обугленные бревна пробуждаются, начиная вспыхивать алыми отсветами. Успокаиваюсь, только когда пламя радостно занимается, потрескивая щедро наваленными ветками. Еще не рассвело, но ночь уже приобрела молочный оттенок. Огромные хлопья снега совершенно беззвучно кружатся в морозном воздухе, скрадывая пространство, обновляя и так действенно чистый лес. Тихо. Лес выглядит нереальным, сказочным, потусторонним миром. Порхание белых хлопьев завораживает. Невозможно не любоваться заснеженными деревьями, жемчужным предрассветным небом. Кажется, в этом мире не может быть проблем, жестокости, боли. Так и дремлю возле огня, то проваливаясь в тревожную темноту, то вздрагивая, осматриваясь и подбрасывая в огонь толстых сучьев. Когда рассвело, я все же прошелся, разглядывая запорошенные снегом следы. Зверь кружился, сжимая круги, потом подошел вплотную к очагу. Оттащил ковшик подальше и вылизал его практически до блеска, только пригоревший пятачок на дне остался. Отметины зубов на ручке и краях посудины внушительны. Потом он постоял, заглядывая в мое укрытие. Следы крупные, тянутся ровной строчкой, средние пальцы выдвинуты вперед, между ними и кончиками крайних пальцев можно провести линию. Волк… Поев и выпив елового чая, собираю жалкие пожитки. Нож кладу поближе, чтобы был под рукой. Маскирую угли снегом, стараясь, чтобы место ночевки не бросалось в глаза. Куда дальше? Вернуться к дороге или рискнуть и продолжить путь по лесу? Осмотрев собственные едва заметные следы, определяю направление дороги. Решаюсь пройти пару километров параллельно, а после сориентироваться на местности. Зверь, бродящий поблизости, тревожит меня, и я бы вернулся, но боюсь, что другой хищник подстерегает возле дороги. И я не знаю, кого боюсь больше. Днем волк не нападет, если ночевку сделать пораньше и тщательнее следить за огнем, тогда он не сунется и ночью. Размышляя таким образом, отправляюсь в путь. Идти тяжело: местность холмистая. Приходится то опускаться в занесенные снегом низины, то преодолевать подъемы. Сначала мне удается держаться выбранного темпа. До тех пор, пока не встречаю первый овраг, узкой щелью прорезающий путь. Преодолеваю его по широкому согнувшемуся над овражком дереву как по мостку. Но следующий заставляет искать пути обхода. И вроде не очень глубокий, но какой-то мутный. С моей стороны склон крутоват, зарос молодой порослью и кустарником, завален стволами полусгнивших деревьев. Словно великан пробирался по дну оврага, круша все на своем пути. Под снегом сложно что-нибудь разглядеть, но противоположный склон пологий, удобный для восхождения. Хорошо бы обойти, только неизвестно, где он закончится. И пока стою в нерешительности, мне кажется, различаю какой-то шум. Снимаю шапку, внимательно прислушиваясь. Точно, шумит. Только далеко, и сложно понять, на что это похоже. Возможно, река журчит. Или дорога? Надежда придает решительности. Прохожу еще немного вдоль обрывистого берега, выискивая удобный переход, но везде одинаковая мешанина из кустов, бревен и снега. Тогда, не сомневаясь больше, решительно форсирую препятствие. Вначале все идет прекрасно. Я крайне осторожен, когда неторопливо нащупываю посохом твердь. Шагаю, страхуясь за стволы осины, густой порослью заполнившей склон. Но все меняется в один миг, когда тонкий ствол в руке, предательски хрустнув, ломается под моей тяжестью и я падаю, взмахнув нелепо рукой, словно прощаясь. Я даже не успел испугаться. Только мелькнула узкая полоска неба, закрутилась, замелькала пестро-белая муть. Громкий хруст ломающихся под моим весом молоденьких осинок и занесенных снегом кустов. Рывок — ногу дергает, выкручивает, а сам — спиной со всего маха о что-то жесткое. Так, что искры из глаз. Нога мучительно взрывается ослепительной вспышкой, заставляя тихо вскрикнуть. Болью выжигает кислород внутри, в глазах темнеет, когда обвисаю вниз головой, теряя сознание.