Ненавижу тебя...

— Май… иди ко мне… — нежный голос ласкает слух. Длинный коридор, белые полупрозрачные занавески. Свежий соленый бриз раздувает их парусами. Лучи солнца пронизывают все вокруг, падают на лицо, заставляя жмуриться, высвечивают ее темно-каштановые локоны озорными рыжинками. Изящное черное белье подчеркивает искушающие изгибы тела. Черные чулки со строгой стрелочкой придерживают тонкие подвязки полупрозрачного узорчатого пояса. На руках длинные, выше локтей, атласные перчатки. — Иди ко мне. Я хочу тебя… — смеется и манит пальчиком. Перекинув густые локоны за спину, идет, соблазнительно покачивая бедрами, перестук тонких каблуков отдается сердечным ритмом. Оборачивается, широко улыбаясь: — Я люблю тебя, Май… Иди… — озорной смех звонко раздается в солнечном свете. Следую за ней, возбуждающей, любимой. — Постой, — ловлю узкое запястье. Она улыбается, жарко прижимаясь всем телом. Щекочет шепотом мои губы: — Иди ко мне… Губы теплые, чуть соленые, словно только что купалась в море. Атласные пальчики скользким шелком спускаются по груди, мертвой петлей — вокруг соска, ниже… — М-м-м, Стюша… — чувствую, как накатывает волна возбуждения вперемешку с щемящей нежностью. Прижимаю к себе так, что кожей слышу стук ее сердца. Утыкаюсь лицом в мягкую грудь, заманчиво выглядывающую из лифа. — Хочу тебя… — выдыхаю в упругую ложбинку. Снова смеется: — Не останавливайся… Иди… Я хочу быть с тобой… — гладит щеку. Улыбается, призывно закусывая губу. — Мой серый волк… Где-то на периферии сознания: «Почему волк? Она никогда меня так не называла», — но возбуждение не оставляет шансов. Сжимаю упругую ягодицу, притягивая к себе еще крепче, и жадно целую податливые губы: — Хочу… Она выскальзывает из объятий, не сводя сияющих серебристых глаз: — Осторожно… — мягко перечеркивает губы указательным пальцем. То ли целуя, то ли прося тишины. Пятится, растворяясь тенью в пространстве, заполненном светом. Жмурюсь от яркого света, развожу занавески руками, шагая следом. Мгновенно теряюсь в этом царстве почти осязаемых солнечных струн и ветряных парусов. Где-то за спиной — вой. Тревожный, густой, тянется нескончаемо. Оглядываюсь. Откуда? За прозрачной паутиной занавеси другая фигура. Высокая, темная. — Май, ублюдок… — стоит вплотную. Никак не разглядеть лица. — Я всегда найду тебя, — холодные губы касаются лба. — Май… — хрипло, почти рыком.

***

Вздрагиваю, очнувшись и не сразу понимая, что происходит. Еще чувствую теплый солоноватый вкус на губах, невесомую исчезающую тень возбуждения и холод на лбу. Белый мир перевернут верх тормашками. Вишу вниз головой, безвольно раскинувшись. Только кончики пальцев касаются земли. Губы липкие, в крови. Прикусил? Дыхание тяжелое. Как давно здесь? Судя по тому, что не замерз, совсем недавно. Что случилось? Упал… Сильно ударился спиной, но пуховик смягчил удар. Веду плечами: бинты влажные, но мне легче думать, что это пот. Вроде жив. Только голова кружится… и лодыжка… стоит качнуться, как боль шпарит, выступает жаром на щеках. Нога, провалившись в щель, зацепилась, запуталась в хитросплетении стволов. Одно неосторожное движение — и кость хрустнет под весом собственного тела, не выдержав нагрузки. Проходит несколько минут, прежде чем я, немного очухавшись, с трудом выгибаюсь, стремясь освободиться из капкана. Едва сдерживаю крик, вытаскивая поврежденную ногу из ловушки. Неужели сломал? Высвободившись, спиной скатываюсь по обледеневшему склону на дно оврага. Штаны разодраны, и по бедру тянется длинная кровоточивая царапина. Не опасно. Кровь уже свернулась. Соблюдая осторожность, стаскиваю унт и аккуратно поворачиваю ступню в суставе в разные стороны. Нога гнется, но приходится закусить губу, чтобы не орать. Сломал навряд ли, а вот потянул как пить дать. Надеюсь, не порвал связки. Как не вовремя. Черт, сейчас начнет опухать — тогда вообще не обуюсь. Как идти? Но отсидеться не получится. Не встану сейчас — замерзну. Здесь как в колодце. Темно, страшно, глухо. Надо выбираться. Тихо матерясь, ползаю по оврагу в поисках растерянных вещей. Мешок с провизией на дне, посох застрял в ветках, пока падал, лопата непонятно где — обнаружил случайно, когда, уже плюнув, продолжил свой путь: ткнулся наудачу, увидев продолговатый продавленный след на снегу, уже преодолев половину склона. Забирался на четвереньках. Идти больно, тем более вверх по склону. Выдохся еще на середине пути, думал, сдохну прямо там. Одолел на одном упрямстве невысокий в общем-то склон. Лежу, распластавшись под гигантской елкой, тяжело переводя дыхание. Стараюсь не думать. Совсем. Если задумаюсь — сдохну от отчаяния. Просто встать. Просто идти. Просто идти не получается. Хромаю, с трудом опираясь на посох. Матерюсь вполголоса, чтобы не стонать, когда приходится наступать на поврежденную ногу. Злость клокочет в груди. На кого, сам не понимаю, но хочется ломать и крушить. Скомкать этот лес как гигантскую картинку из глянцевого журнала и отбросить подальше от себя. Приблизительно через час выдохся совсем. Разочарованием стало понимание, что шум, на который рассчитывал, все-таки река. Еще не вижу, но сомнений нет: теперь, когда слышу ее журчание совсем рядом, видимо, в следующем овражке. Я надеялся на дорогу. Обнимаю очередную елку, переводя дыхание. Стою в двух шагах от пологого склона, на дне которого звенит речка. Не очень широкая, но течение быстрое, незамерзающее. На тот берег не перебраться. Значит, буду двигаться вниз по течению. Устал так, что не шевелятся ни руки, ни ноги. Надо передохнуть, а для этого собрать хворост, разжечь костер, иначе замерзну. Все это в голове — разумные, полезные мысли. В реальности без сил сползаю прямо в снег, сажусь, опираясь спиной о липкий смолистый ствол, пряча подмерзающие пальцы в подмышки. Тоскливо смотрю в серое безразличное небо. Наверное, я даже задремал. Потому что чужое присутствие заметил не сразу. Настырный раздражающий взгляд неприятно давит, зудит на лице, словно надоедливое насекомое, хочется отмахнуться рукой. Тяжелое дыхание, подспудное чувство опасности заставляют открыть глаза.

***

Прямо передо мной, шагах в тридцати, стоит волк. Теперь я могу рассмотреть его внимательно. Он огромный, лохматый, морда седая. Прислушивается, навострив мягкие треугольники ушей. Желтые глаза впились в случайную жертву настороженно, но с небывалой наглостью. Мне показалось, с ленцой задирает верхнюю губу, показывая зубы, слегка растопырив уши. Неровный ряд пожелтевших передних, в нижнем ряду не хватает одного. И огромные блестящие слюной клыки. Замираю. Волк не должен нападать на человека. Но знает ли он об этом? Надо встать: я буду выше, значит, опаснее. Нельзя смотреть в глаза — это вызов. Не поворачиваться спиной. Судорожно вспоминаю все, что знаю о собаках и волках. Неловко встаю, опираясь о дерево за спиной, старясь не тревожить поврежденную ногу. Он нервно дергает хвостом и тянет нос в моем направлении. Ноздри забегали, улавливая запахи, зашевелились. Нервно облизывается, шлепнув по черному носу розовым языком. Сожрет… Смотрю на жадно дергающийся мозаичный нос. Кровь чует. — А-а-а… — пытаюсь крикнуть, но получается до обидного тихо. Зверь лишь ухом дернул, делая нетерпеливый шаг вперед. Сука… он же чувствует слабость. Знает, что нет оружия. Наглый взгляд желтых глаз не отпускает ни на секунду. Жадно сглатывает, опустив тяжелую башку. «Волки не умеют моментально убивать свою жертву, бросаются всей стаей и начинают пожирать живьем, выдирая куски плоти», — невольно вспоминаю осколок какой-то передачи. Стаи нет. Наверное, старый, волк — одиночка. Может, поэтому ведет себя странно: не боится нападать днем, не пугается человека. Он голоден. А тем ножом, что зажат у меня в потном кулаке, я ему даже шкуру толком не попорчу. Блядь… Волк переступает с ноги на ногу. Опускает тяжелую башку ниже, а пушистый хвост, наоборот, поднимается выше. Делает пару шагов навстречу, скалится и, брызгая слюной, рявкает. — Что, жрать хочешь? Ну, иди… — шепчу ему. В конце концов лучше так… в борьбе. И он, словно поняв меня, послушно делает рывок, но тут же останавливается, нервно крутанувшись на месте. Прядет ушами, гулко рявкает, косясь в сторону. Туда, где пока еще далеко стоит человек. Длинное черное пальто нараспашку, мягкий кашемировый свитер под горло, строгие классические брюки. Костюм не для лесной прогулки. Застыл напряженно. Пистолет с длинным цилиндром глушителя лежит на локте согнутой руки. Голова опущена, стоит широко расставив ноги и так похож на замершего передо мной хищника. Волк нервно взрыкивает, чувствуя опасного противника. Уши в беспокойстве мечутся то на меня, то за спину, выцеливая приближающегося человека. Голод вынуждает его напасть на жертву, осторожность требует убраться как можно быстрее. — Эй, — кричит мой спаситель, медленно приближаясь. Эхо далеко разносит крик в прозрачном лесу. Шагает ближе, проваливаясь в снег по колено, с трудом выдирая полы пальто из плена раскидистых еловых лап. — Эге-гей! Волк рычит, зло скалится пожелтевшими клыками. Кожей чувствую его нерешительность. Перевожу взгляд с одного хищника на другого. Мешанина чувств топит с головой: от облегчения, что меня не сожрут прямо сейчас, до дурной паники, стучащей в ушах. Потому что от двуногого зверя мне не сбежать. Даже с волком у меня были шансы, мизерные, но были. И того мгновенья, на которое я отвел взгляд, хватило волчаре, чтобы решиться… Прыгает, спружинив всем телом, целясь в горло. Раздается тихий щелчок — и огромный зверь, взвыв, падает в двух шагах. Скуля и жалуясь, крутится на месте, в ярости грызя правую лапу. Дышит паром, вставая на подгибающиеся лапы, и, уцепившись взглядом, как якорем, шатаясь, шагает ко мне. Снова щелчки. Влажный звук разрываемой плоти. И он, тихо взвизгнув, заваливается набок, напоследок лязгнув зубами в паре сантиметров от моей ноги. Длинный язык вываливается из широко раскрытой пасти. Густая кровь склеивает жесткий мех сосульками, пачкает белый снег темными каплями. Желтый глаз стекленеет, уставившись в прозрачное небо. Хрипло выдыхаю. Ноги подгибаются, но хруст веток заставляет оторвать взгляд от мертвого волка. Он злой, он очень злой, пистолет по-прежнему лежит на сгибе руки, только теперь направлен смертельной дырой прямо в лоб… — Ты… ты… — щерится в грозном оскале… — Нет… — сиплю, мотая головой, глотая морозный воздух открытым ртом. Нет, лучше пасть голодного зверя, лучше замерзнуть, но не вернуться. Отступаю, прихрамывая, не глядя за спину. — Стой, ублюдок… — пылает бешенством. — Замри, тварь… — с беспокойством поглядывает мне за спину. Глубоко вздыхает, усмиряя гнев, и старается говорить спокойно. Но я вижу, как его лицо искажает волна ярости. — Остановись, — опускает пистолет и отводит безумный взгляд от моего лица, чтобы не пугать. — Тебе некуда бежать… Я знаю… за спиной пологий склон, поросший редкими кустами, густыми метелками высокого тростника, и шум незамерзающей реки. Но кто сказал, что у меня нет выбора? Мне кажется, я даже улыбаюсь, делая шаг назад. Чувствую, как нога, не находя опоры, проваливается в звенящую пустоту. Седое небо крутанулось, закачалось. — Ма-а-ай… — провожает меня отдающийся эхом крик, когда я качусь по пологому склону, инстинктивно прикрывая голову. Треск ломающихся веток, удары, холод снежной крупы на пояснице, на всем теле, под задравшейся курткой. Мне уже не страшно. Я только удивлен, что еще жив: выкатился на тонкий прибрежный лед, присыпанный крошкой сухого снега. Лежу неподвижно, переводя дыхание, осознавая боль ушибов. Но, стоит приподнять голову, как певуче трескается подо мною ненадежный лед. Там, внизу, морозная тьма и покой… Впереди мелодично журчат темные воды. Сзади, на краю оврага, застыла тень человека. Он прыгает следом, не раздумывая, лишь на мгновенье замешкавшись, чтобы оценить мое приземление. Кругом так тихо, спокойно… Еще мгновенье… Но он не дает… — Не шевелись, — тяжелое дыхание за спиной. — Заткнись, Май, и не шевелись… Я сейчас… — под его тонкими ботинками вкусно хрустит снег. От прозрачного ледяного стекла немеет лоб, когда заглядываю в черноту под собой, словно в другой мир. Быстрый поток живет своей жизнью. Иногда проносятся быстрыми тенями мелкий подводный мусор, ивовые листья, кусочки водорослей. Немного дальше непроглядными зарослями шевелятся силуэты подводных трав, темными помертвевшими руками тянутся ко мне, таинственно машут, колыхаясь в течении, зовут за собой. Чуть серебрится… может, рыба? Или русалка? Заберет к себе и зацелует до звенящих звездочек перед глазами. Так просто. А по весне обнаружат мой труп. Хотя даже трупа не обнаружат. Все… Хватит трусить. Всего пара метров. Быстрый поток подхватит, закружит в пронзительно чистом водовороте, смоет грязь и стыд. Поставит в стеклянную рамку чистого прозрачного льда… Я не вернусь… Переворачиваюсь на спину под предупредительный звон льда. Темнеет, небо затянуто сединой облаков, черные ветки одобрительно машут, прощаясь. Как жарко! Выгибая плечи, стаскиваю с себя ненужный пуховик. Зубами стягиваю промокшую перчатку, вторую. Так легче. Выбрасываю руку вперед. Кончиками пальцев нащупывая бугорки и вмятинки на скользком стекле, вцепившись ногтями, тянусь следом, скользя ногами. Сзади крик, не крик даже, рев. Лед хрустит, идет трещинами, прогибается потемневшей чашей, моментально наполнившейся водой, но зачем-то держит. Бедное сердце застучало, всполошилось, сопротивляясь. Не понимает, глупое, что так надо. Гонит кровь со скоростью метеоритного потока. Уже не вижу ничего, только манящую тьму перед собой. Зовущую в другой мир, потому что у прозрачной как стекло воды нет дна… Снова подтягиваюсь ближе к краю. Чаша прогибается ниже. И не страшно даже, только дыхание инстинктивно перехватывает от холода. И попрощаться не с кем: для всех я уже ушел. Скользко, никак не доползти. Тогда приподнимаюсь на локтях и с силой ухаю вниз, грудью пробивая преграду. Лед жалобно трещит, идет паутиной разломов и, сжалившись, поддается мне, распадаясь неровными осколками. Поток, радостно журча, подхватывает новую игрушку, тянет, крутит, зовя за собой. Инстинктивно хватаюсь за острый край, судорожно вздыхая короткими рваными глотками. Сейчас… Сейчас… грудную клетку сдавливает холодом, а я никак не могу разжать закоченевшие пальцы. Течение дергает, торопит, цепляет за ноги, затаскивая под лед. Сознание мутится — слишком много всего: страх, отчаяние, побег, волчья пасть, холод… Сейчас… Нырну и все… Надо разжать… И в тот же миг в запястье мертвой хваткой вцепляется черная кожаная перчатка. И следом, почти сразу — за волосы. Дергает, прижимая грудью к острой кромке, не давая погрузиться под воду. — Держись… — глаза черные, бешеные… Утонуть можно. Глубже, чем вода подо мной. Он распластался на льду чуть в стороне от раскрошенной полыньи, подложив длинную раздвоенную рогатину под грудь. Черное пальто как вороньи крылья разметалось за спиной. Вцепился, не давая разжать пальцы. Лед трещит под тяжестью двух тел… Но он не отпускает, лишь скалится, показывая белые крепкие зубы. Тянет плавно, по сантиметру, чтобы не проломить подмытый лед. Пятится, неловко перетаскивая ветку, и снова тянет. — Шевелись, ублюдок… — сквозь зубы горячим дыханием. Наверное, я бы мог сопротивляться, но инстинкты перебарывают разум. Черный бездонный холод за спиной пугает. И я подчиняюсь, цепляясь за него слабыми руками. Дрожу всем телом: конечности немеют, замерзают, теряя гибкость. Не отпуская запястья, перехватывает за шкирку и выволакивает на поверхность, тащит спиной по льду до самого берега. Только там встает на ноги, рывком швыряя на снег. Лицо бледное, темные провалы глаз, руки подрагивают. — Уебок… — нависает надо мной темной тенью. — Сука! — ногой в живот. Инстинктивно сжимаюсь в дрожащий ком. — Кто позволил? — хрипит, снова пиная. — Почему я должен бегать за тобой по всему лесу, ублюдок?! — новый удар выбивает дыхание. — Убью… — его тоже трясет. Почти как меня. Только меня — от холода, его — от ярости. Пистолет как по волшебству оказывается в руках. С тихим щелчком передергивает затвор. Рука едва заметно подрагивает, когда направляет ствол в голову. — Тварь… Бесишь… — дышит хрипло. — Бесишь. Убью тебя… убью… — Считает громко, вслух. — Раз, два, три… — глубоко вздыхает, усмиряя эмоции. Опускает пистолет. Бьет рукоятью, разбивая губы. Снова орет… почему-то не разобрать слов. Я как будто вмерзаю в прозрачный непроницаемый кокон. Смотрю, подрагивая, на беснующуюся фигуру издалека. Словно это все не со мной. Щеки обжигает, когда касается разгоряченными ладонями, приподнимая лицо и заглядывая в глаза. — Снимай, — медленно шевелятся губы, — живо… — и снова плюха, так что голова мотнулась в сторону. Лишь тихо мычу, когда приподнимает за грудки, ставя на ноги. Бьет по щекам, заставляя шевелиться. Стягивает мокрую одежду, отжимает штаны и снова заставляет надеть мокрые, замерзающие до твердого состояния брюки. — Шевелись, сволочь. Ножом срезает футболку, вымокшие бинты. Мягкий свитер с горячего тела — вверх блаженства. Даже очнулся на мгновенье. Сверху — чудом оставшийся сухим пуховик. Обыскивает карманы. Довольно улыбается, обнаружив пакеты. Отжимает набухшие влагой унты, превращая их в жалкую лепешку, отряхивает, расправляя. Мечется вокруг, срезает сухую траву, торчащую возле берега, и запихивает в истерзанную обувь. Нещадно кромсает полы своего пальто, отрезая щедрые ломти ткани. Оборачивает портянками побелевшие ступни, сверху — мусорный пакет, и уж потом с трудом натягивает мокрые унты. — Бегом… — рычит. По-настоящему рычит, как зверь. — Давай, — пинок придает ускорение в нужном направлении. Пытается затолкать вверх по склону, но ноги отказываются служить. Опять матерится, тащит за собой волоком, вцепившись в запястья. — Давай, Май, шевелись, — почти просит, хрипло дыша. Рукавом пальто стирает пот со лба. — Ты должен идти… иди, твою мать! Замерзнешь… На середине подъема, чертыхнувшись, посадил на закорки, крепко обхватывая руками ноги. Боже, какой он горячий! Прижимаюсь всем телом, ловя жар его тела. Обвиваю грудь руками, тыкаясь в шею ледяным носом, прикрыв глаза. — Горячий… — шепчу непослушными губами. Он отдергивает голову, бешено кося глазами, снова рычит, шепчет что-то злое. Слова проходят сквозь сознание. Эхом отдаются в мозгах. Перехватывает поудобнее. Громко пыхтит, поднимаясь на склон. А забравшись, падает на колени, сваливая меня, как тюк. Хватает воздух открытым ртом. Зло сплевывает тугую слюну, обжигая презрительным взглядом: — Пошел, ублюдок… Зачем идти? Я не хочу идти. Я хочу лечь прямо здесь. Мне станет тепло и спокойно. Мне уже почти тепло и комфортно. Я не пойду. Но снова удары. Заставляют сжаться, оберегая нутро. Снимает ремень с брюк. Тянет за собой, накинув петлю на шею. Я не знаю, как мы добрались до машины. В мозгах полная каша. Помню мат. Крики. Набухающее звездами темное небо. Удары. Звезды перед глазами. Снег, тающий от загнанного дыхания. Влажное чавканье в унтах. Снова удары. Отчаяние мое. Его злобное бессилие. Луна. Хриплое дыхание — одно на двоих. Ладони, обжигающие лицо. Слова злобные, слова молящие. Помню ремень, тянущий за собой, заставляющий идти, падать, подниматься, ползти, задыхаясь. Помню, стало жарко. Запах бензина. Урчание мотора.