Ненавижу тебя...

Сидим друг напротив друга в душевой кабинке, соприкасаясь коленками. Но даже мыслей об интиме не возникает. Я слишком устал, чтобы стесняться наготы, он, видимо, тоже. Из машины он доставал меня сам. Как невесту, нежно прижимая к груди, нес по лестнице. Раздевал тоже сам: у меня не получилось — скрюченные пальцы не желают слушаться. Я стучу зубами, стараясь делать это не очень громко. Он молчит. Только смотрит, расслаблено положив предплечья на колени. И тоже слегка подрагивает. Мне все равно. Я замерз. Я устал. Меня чуть не сожрал безумный волк. Я чуть не утопился в проруби. Холодная вода суровым дождем обжигает обмороженную кожу. Больно. Он тянется вверх, подкручивая горячей. Шпарит так, что подвываю, не сдержавшись. Кажется, что кожа обварена и ожоги проступят огромными водяными пузырями. Потеряв силы, скулю, забившись в угол. — Это прохладная вода, Май, — устало стирает бисер капель со своего лица. — Ты сейчас привыкнешь. Дай руку. Отнимает покрасневшую ладонь. Легко массирует своими сильными гибкими пальцами. Становится легче. Откуда столько нежности в руках убийцы? — Не-не-ненавижу тебя, — дрожу всем телом, язык не слушается. — Я спас тебя… — скептически изгибает бровь. — Дважды! — Т-т-ты убил меня! — Ты сам подставился… — Не-не-ненавижу… — Заткнись и слушай, — говорит спокойно и медленно. Так змея, крадучись, подползает к своей жертве. — Ты не представляешь, как я взбешен, — пальцы замирают, прекращая массировать. А я даже дрожать перестаю. Слегка тянет звуки, словно сдерживается, произнося их спокойно. — Ты не можешь вместить мою ярость. Тебя не хватит… — невольно вытягиваю свою ладонь из его пальцев. Он словно не замечает. — Мне надо успокоиться, тебе — подумать. Поэтому просто заткнись, — последняя фраза сквозь стиснутые зубы. Встав, возвышается надо мной. Кулаки сжаты. На скулах непрестанно заходили, заиграли желваки, выдавая напряжение. Невольно тяну голову в плечи. Словно через силу отводит взгляд и, развернувшись, выходит из кабинки. Выдыхаю облегченно. Под его взглядом душа ухает куда-то вниз, как в ледяную прорубь. Смотрю в пустоту перед собой. Не вместить… ярость… Вода журчит и плещется, как речной поток, зовет за собой. Почему я не разжал пальцы? Почему? Это был выход. Реальный выход из этого дерьма. А теперь? Вздрагиваю, когда заходит. В руках две кружки. — Держи, — подталкивает одну в непослушные ладони. Прикручивает кран так, что вода тихо льется тонкой чуть парящей струйкой, не разбрызгивая капли. Стекла мгновенно запотевают, превращая кабинку в заполненное туманом загадочное, оторванное от окружающего мира пространство. Садится вплотную, касаясь горящим бедром. Звеню зубами о стеклянный край, пытаюсь пригубить обжигающий напиток. И кашляю, подавившись. Сладкий, приторный чай щедро разбавлен коньяком. Щедро — это по-настоящему щедро. Я бы сказал, коньяк с сахаром и глотком чая. Толстый лимонный кругляш как спасательный круг качается в янтарных водах, маскируя благородство напитка. Утыкаюсь носом в кружку, пытаясь не выбить себе зубы. Нутро обжигает, пары алкоголя ударяют в голову, разливаются румянцем по щекам. Хороший коньяк, ароматный. Развозит мгновенно, с первого глотка. Хотя это от усталости. — Зачем ты ушел… я заботился о тебе… — тихо. Так тихо, что лучше бы и не расслышать. Поднимаю тяжелую, забитую шумящим лесом, холодом, снегом, волчьим воем, искрами огня и темной водой голову. В глазах уже ночь, звезды, уже улетаю куда-то, парю над грешной землей. — Ты? — взмахнув кружкой, проливаю сладкий напиток. Поворачиваюсь к нему, пытаюсь сфокусировать взгляд на его расплывчатой фигуре. — Ты трахал меня, — язык заплетается — получается глухо и картаво и даже вполовину не передает всей горечи. — Резал, бил… Как зверя… на ошейник… — видимо для усиления эффекта с каждой фразой толкаю его кружкой в грудь, обливая горячей жидкостью. — Кто я после этого? Кто? Меня нет… — развожу руками, плеснув коньяком на стенку кабинки. — Я не знаю, кто я… — от обиды хочется плакать. Коварный напиток. Он аккуратно забирает у меня из рук кружку и ставит подальше в угол. — Зачем я тебе? Оставь меня, отпусти… Я не хочу так. Мне противно… я не гей… А ты… ты трахаешь… Конечно, сейчас я смелый! У меня алкоголь бурлит в крови. Чего мне бояться? Я заглядывал в пасть голодного волка. — Ты мне противен, твои прикосновения. То, что ты делаешь. Это омерзительно. Это гадко. Я не могу-у-у, — подвываю жалобно. Такая жалость к самому себе накатила, что не замечаю сурово сжавшихся губ. — Я был свободным! Я был счастливым! Я был человеком, понимаешь? Я — человек! Ни богатым, ни смелым, ни сильным. Но я был свободным. А сейчас… Кто я? — Ты не можешь меня отпустить. Я понимаю… — горячо шепчу взахлеб, давясь обрывками мыслей. — Документы… и заказ… и… — пьяно взмахиваю руками, теряя мысль, — и могила… — замолкаю на мгновенье, пораженный жестокой реальностью. — Они правда похоронили меня? — шепчу тихо, обхватывая голову руками. Почему-то именно сейчас это кажется нестерпимо страшным и неправильным. Пьяные слезы обжигают щеки. — Но тогда… — ловлю его руку. — Смотри… — насильно тяну к груди. — Слышишь? Он едва не отдергивает ладонь, утомленно хмурится, глядя на меня. Касается подушечками растопыренных пальцев, а потом горячая пятерня целиком ложится на грудь, плотно прижимаясь к влажной коже, выжигая сердце. Прислушивается к глухому стуку, склонив голову набок. — Ты же зол. Ты в бешенстве. Ты хочешь меня наказать. Давай! — вдавливаю его пальцы в свое сердце. — Накажи меня, — умоляю его непослушными губами. — Сюда… Слышишь? — толкаю в грудь его ладонью, прямо в старую отметину шрама. — Прямо сюда! Как-то заворожено смотрит на меня. — Май… Всхлипываю загнанно, теряя слова. — Май… — рука скользнула по груди к шее. Толкает спиной в запотевшее стекло кабинки, крепко сжав горло. Встает и одним рывком свозит вверх, размазывая капли воды и пар так, что сперва только кончиками носков, а после и вовсе не касаюсь пола ногами. Повиснув, борюсь с его крепкой хваткой. Он досадливо морщится. — Я попросил тебя заткнуться. Я не желаю слушать этот пьяный бред. Встряхивает как кутенка. — Вместо важной встречи я бегал по всему лесу в поисках твоей задницы. Я пристрелил волка, и теперь мне надо убрать следы. Я вытащил тебя из этой чертовой реки, сам едва не утонув. Еле допер до дома. Я устал носиться по сугробам. А сейчас я просто прошу тебя заткнуться, — говорит, чеканя каждое слово по отдельности. — Но ты не слышишь меня! — спускает вниз, со скрипом провезя по стеклу. Выкашливая обиду, соскальзываю на пол. Вою, задирая голову, не в силах сдержать пьяные злые слезы. — Сволочь… сволочь… ты не понял меня? — захлебываюсь словами. Смотрю на него снизу вверх. Снова трясет, теперь не от холода — просто пьяная истерика. — Сволочь… Ублюдок… Я прошу тебя. Сюда… ударь, — захлебываюсь болью, отчаянным непониманием. — У тебя же нож. Ты убийца. Делай свою работу! Трус! Ты должен! Ты обязан! Ненавижу… — подвываю, сворачиваюсь на боку на дне кабинки, обняв себя за подрагивающие плечи, пряча лицо в колени.

***

Ночью мне снится мертвый волк. Он ластится ко мне, трется хищной мордой, пачкая темной густой кровью. Заглядывает в глаза своим матовым, словно бельмом покрытым, неживым взглядом. Заискивающе припадая на передние лапы, машет заледенелым с намерзшими сосульками хвостом. Лязгает зубами, облизывая ухо, и прикусывает пряди волос на шее. Нависает надо мной, тяжело дыша в затылок. Стискивает тяжелой хваткой и почему-то зло бурчит: — Не дергайся, Май. Дай поспать, ублюдок. Я удивленно замираю, не сразу соображая, что происходит и где я. Мой пленитель подтягивает меня к себе, вжимая спиной в свою жаркую грудь и, обняв, кладет ладонь на горло, словно контролируя даже во сне. Наверно, минуту лежу, растерянно прислушиваясь к ощущениям. В таком положении невозможно уснуть. Но стоит мне прикрыть глаза, как усталость утаскивает в пустоту. Утром я просыпаюсь один. От обрывков снов осталась тревожная опустошенность и ощущения черного густого неба с искрами звезд над головой. Лежу на кровати: под одеялом, с подушкой. Совсем как человек. Долго смотрю в потолок, не зная, чего ожидать дальше. Вчерашний вечер — как в тумане: размытые обрывки фраз, эмоций, горечи. Коньяк не подкачал. Голова не болит, но словно не моя, пустая и звонкая. Болят обмороженные ладони, пальцы на ногах. Болит все тело. И хотя ничего не происходит, помещение наполнено тревожным ожиданием. Хочется провалиться назад в темный сумрак ночи и спать, не просыпаясь никогда. Он шумно вваливается в комнату. Потный, жаркий, слегка запыхавшийся — после тренировки. В коротких спортивных штанах, поблескивает бисером испарины на больших мышцах груди и прокачанных кубиках пресса. Дышит тяжело, словно пробежал не один километр. Полотенце висит на шее, и он смахивает кончиком капли пота с лица. Наблюдаю за ним из-под ресниц, стараясь не шевелиться, чтобы не привлечь внимания. Но его не обманешь. — Проснулся? Хорошо. У меня мало времени. Мне надо уехать. Возможно, на несколько дней. Упираю взгляд в пол, боясь поднять на него глаза. — Поэтому: я иду в душ, ты — в подвал. Я спускаюсь через пять минут и, поверь, приму все меры, чтобы такого больше не повторилось. Не глядя на меня, проходит мимо в маленькую комнатку с душем. Растерянно сижу на кровати. Он хочет, чтобы я сам, по собственной воле пошел в подвал и закрыл там себя? Что за дурость! Но с другой стороны… Побег провалился, он злой. И напрашиваться на лишние плюхи не в моих интересах. И вообще… Я мало что помню из вчерашнего, но злость… Та, что чувствуешь каждой клеточкой своего тела, что выжигает тебя радиоактивным солнечным ветром… Сложно забыть. А я ему еще что-то наговорил… Не помню, правда. Но вряд ли приятное. Как-то мне неспокойно. Под лопаткой заныло, задавило привычной тоской. Что делать? Впервые я на таком распутье. Упрямство борется со страхом. За дверью мерно шумит вода и невнятно слышатся какие-то подвывания. Он что, поет в душе? Как мило. Встаю и нерешительно ковыляю к выходу. Поврежденная нога плотно перевязана эластичным бинтом. А ведь заботится… И царапина обработана. Мнусь возле двери: никак не отважиться сделать решительный шаг. Переступить через себя или умереть гордым? Хотя кого я обманываю: до умереть надо еще дожить. Хороший каламбур — жизненный. Шум воды стихает… Время пошло на секунды. А у меня не хватает духа сделать правильный выбор. — Май, — слышится отчетливо, — не вынуждай меня идти на крайние меры. Тебе не понравится. — Черт… — выхожу, громко бухнув дверью за собой. Тяжело спускаюсь на первый этаж: лодыжка по-прежнему болит. Кипя злобой и поскрипывая зубами, хромаю к подвалу, проклиная все на своем пути. Прижавшись лицом, остужаю лоб металлической прохладой, чувствуя, как яростно пылают щеки. — Не-на-ви-жу… — жаром запотевает на двери. — Таким ты мне нравишься, — раздается из-за спины. Остановившись вплотную, ухмыляется. Слышу его дыхание на своем затылке. — Покорным и яростным… Легко выдерживает мой кипящий ядом взгляд из-за плеча. — Руки на дверь, ноги на ширине плеч, — командует резко. Коленом раздвигает ноги, не упуская шанса толкнуться под зад. Удерживая мое злобное шипение одной рукой, другой проходится по телу, обыскивая. Мне смешно. Что у меня можно искать? Трусы да рубашка. Но он игнорирует горький смешок. Заламывает руки за спину, щелкая наручниками. А чего я хотел? У меня практически получилось обойти его. — Дамы вперед, — дергает за плечо, подталкивая в спину мимо подвальной двери по узкому коридорчику к гаражу. Открывает дверь. — Проходи…

***

Гараж точно такой же, как мне и запомнился: светло, чисто, аккуратно. Растрескавшееся стекло на фрамуге заменено. А на окошках висят даже с виду серьезные замки, явно намекая на мой побег. Когда успел? Ухмыляюсь криво: что означают замки в забитом инструментами гараже? Пара лишних минут. Но, похоже, я здесь не для этого. Шутки кончились. Молча стаскивает меня с лестницы, подводит к стене: прямо в угол между новенькой блестящей наковальней и широким металлическим столом. Также молча сдавив плечо, вынуждает встать на колени. Дергает наручники, подтягивая ближе к стене, надевает цепь на крюк за спиной, заставляя замереть в неудобной позе с вывернутыми руками. Неловко переступаю коленями, предчувствие беды холодной червоточинкой шевельнулось в груди. Он задумчиво рассматривает инструменты, поглядывая на меня. На стол с гулким стуком аккуратным рядом ложатся: молоток, болты, гайки, разводной ключ… Еще что-то мне снизу не видно. Громко бухнул пластиковый ящик с нижней полки, заставляя вздрогнуть. Садится на край стола, поправляя и так идеально ровно лежащие инструменты: — Я не буду напоминать тебе, что ты ослушался меня, что ходил без спроса по моему дому, что разгромил мою кухню. Каждое это действие достаточно раздражающе по отдельности, но это не основное. Я не могу оставить без внимания тот факт, что ты снял ошейник, который я лично на тебя надел. Ты понимаешь, что это значит? — делает многозначительную паузу, глядя на меня. Не дождавшись ответа, продолжает: — Я устал вбивать тебе, что ты принадлежишь мне. Ты живешь, пока я этого хочу. Не понимая по-хорошему, ты вынуждаешь действовать жестко. У меня нет времени играть с тобой. Запомни: ошейник — это знак. Символ того, что ты принадлежишь мне… Заткнись… — рявкает, видя, что собираюсь открыть рот. — Только я могу касаться его. Я надел — я сниму. Если заслужишь. — Сука… — цежу сквозь зубы, опуская голову… Он подходит вплотную, стоит так близко, что мне приходится отворачивать лицо, чтобы не уткнуться носом в его пах. Напрягаюсь, ожидая удара, но он присаживается передо мной на корточки, чтобы сравнять наш уровень. Касается мягко щеки, но, когда уворачиваюсь от прикосновения, хватает за подбородок, утапливая пальцы в щеках, вынуждая приоткрыть рот. — Ты прекрасен, Май, — держит, наслаждаясь моментом. — Только я не думал, что ты так болтлив. И я давно мечтаю вырезать твой паршивый язык… Но все еще надеюсь на минет… — улыбается одними губами, глаза сверкают пронзительно зло. — Мало того, — продолжает он, — я надеюсь на… дружеский минет по обоюдному согласию… — Не дождешься, — дергаю головой, вырываясь из хватки. — Сука, не дождешься… — голос срывается. Дергает за волосы, заставляя смотреть в лицо… зло поджимает губы, качнув головой. — Твою мать, Май… Ты не можешь сопротивляться мне. Знаешь, как опускают в тюрьмах? Я могу выбить тебе зубы и отыметь твой рот, когда захочу. Но я жду… Я могу воспользоваться расширителем прямо сейчас, если мне не захочется лишать тебя твоей белоснежной улыбки. Но заметь, я жду… Ты должен быть осторожнее, мое терпение не безгранично… — отталкивает от себя. Достает из ящика широкий, на два язычка, брезентовый ошейник. Кажется, все же собачий. Смотрит выжидающе. Молчу, стиснув зубы. Лишь неосознанно повел плечами, невольно оценивая крепость цепи. Что здесь скажешь? Злить еще сильнее не в моих интересах. Спорить бессмысленно. Бороться? Как? Итог один: я для него — забавная зверушка, которую надо посадить на цепь. Опускаю голову, обвисая на скованных запястьях: ноги почти не держат. Исподлобья слежу за его действиями. — Подними голову. Отстраняюсь невольно от приближающейся полоски. Сцепил пальцы за спиной до побелевших косточек. Ткань тяжелая, грубая, неприятно касается кожи. Он резко дергает, затягивая петлю так, что дыхание перехватывает. Смотрит, ожидая реакции. Молчу. Только дышу тяжело, громко втягивая воздух носом. Рассматривает меня со спокойным любопытством, словно ожидал, что я буду вырываться и биться в истерике. — Хорошо, — удовлетворенно замечает. Снимает. Ковыряет ножом, протыкая двойной слой брезента: кольцо ошейника и оставшийся свободным кончик. Опять надевает, плотно застегнув. — Не давит? Оттягивает со всех сил и, едва не придушив, проталкивает с обратной стороны ошейника толстый болт с полукруглой головкой, ниже под ним еще один, соединяя оба слоя неразрывно. Сверху на торчащие кончики болтов скользит широкая металлическая пластина с двумя отверстиями, и уж потом ловко наживляет гайки пальцами, плотно зажимая слои брезента. — Что… — хриплю задыхаясь. Зажимает голову между колен, удерживая мое сопротивление. — Потерпи, — морщится от усилий. — Сейчас, — тянет себе под нос, изо всех сил затягивая гайки, используя разводной ключ. — Что ты делаешь? — сиплю, пытаюсь возмущаться… — Это же… — Я проявляю бдительность. Теперь ты не сможешь снять его, — вытирает испарину со лба. — Скажу больше: даже я не смогу его снять. У меня темно перед глазами. — Не жмет? Молчу подавленно. Он отпускает, отходя на полшага в сторону. — Отлично, — осматривает зафиксированный болтами ошейник. С трудом поворачиваю голову: полоска чересчур широкая, царапает шею. — Не крутись, — подтягивает невысокий столик со стоящей на нем наковальней. Дергает рычаг, выдвигающий массивные ножки опоры. У меня со страху, кажется, язык отнялся. Пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, но выходит лишь едва слышный сип. Дернув за волосы, подтаскивает меня еще ближе, заставляя вытянуться в струнку. Медленно и осторожно затягивает самый кончик рога наковальни под брезентовое кольцо. Дальше просто не лезет — слишком туго. — Замри, Май… — в руках длинные ручки болтореза. Слышу глухой звук сминаемого металла. Лишние куски болтов падают на пол. Всего пару дней назад, когда этот самый болторез срезал замок, такой звук означал для меня свободу, теперь — полное подчинение, рабство. — Только не дергайся, или хребет сломаю, — предупреждает снова. Держа за волосы, контролирует малейшее движение. Тюк… — молотком по коротким огрызкам болта. Тюк… — звонкий металлический звук. Наковальня задребезжала, завибрировала, предавая дрожь моему телу. Тюк… — разбрызгиваются густые капли надежд где-то в груди. Тюк… — острыми искрами разлетается вдребезги душа. Тюк… — снова дрожь отчаяния. Он плющит кончики болтов. Так, чтобы навсегда. Рассматривает с довольным видом получившееся крепление. — Не переживай, это только на время, пока не подберу что-нибудь посимпатичнее. Я бы заварил, — делится своими планами, — да боюсь, ожоги сильные будут. Но так хорошо получилось, надежно. Гулко звякает цепь. — Потерпи, уже скоро. Май… — касается бледной щеки, пытаясь привлечь внимание. — Май… Пощечина обжигает, заставляя ошалело посмотреть на него. Встревожено заглядывает в лицо: — Нормально? — Зачем… — слова все умерли, не знаю, как сказать. — Нельзя так. Я… — Человек… Я помню, ты вчера говорил. Но, если не замрешь, я могу промазать и сломать тебе что-нибудь, — вдевает звено цепи в широкое кольцо ошейника, соединяет с соседним звеном, и все повторяется: широкий болт, шайба, гайка. Тюк… — податливо плющится ножка болта. Звякает цепью, проверяя надежность, довольно улыбается. — Пошли… Снимает цепь наручников с крюка, заботливо придерживает, помогая подняться. От его вдохновленного взгляда что-то еще дергается в душе, проходит холодом по спине, но слов не осталось. Намотав цепь на кулак, тянет за собой, оглядывается, проверяя, успеваю ли я за ним. Я бледен, пуст и почти мертв. Нет, не так, как хотелось бы мне. Не совсем. В душе все обмерло и не дышит, не думает, не живет. Словно пустая оболочка идет за ним, приволакивая ногу.

***

В подвале все повторяется. Он крепит цепь к кольцу в центре помещения, ловко плюща металл. Звонко дергает оковы, проверяя прочность. — Хорошо, — подходит ближе, ловко перекидывая молоток из одной руки в другую. Обходит вокруг меня, оцепенело стоящего посередине. — Осталась одна малость… Я сломаю тебе ногу… — смысл фразы не сразу приходит в мою затуманенную голову. Наверное, послышалось? — Что? — поднимаю на него недоуменный взгляд. — Сядь сюда, — указывает пальцем на старый продавленный матрац, появившийся за время моего отсутствия. Я не понимаю, чего он хочет. — Май, — щелкает пальцами перед лицом, заставляя раздраженно отстраниться, — ты меня слышишь? Подойди, — тянет за руку, — сядь, — силой усаживает на матрац. — Ногу вытяни… Перевожу взгляд на молоток в его руке. В мозгу как шаровая молния взрывается. Отшатываюсь от него, заваливаясь на спину. Смотрю в его лицо, пытаясь найти доказательство того, что это шутка. Глупая шутка. Так не может быть. Это не правда! Перевернувшись, неловко отползаю в угол, заваливаясь грудью на бетонный пол, звякая оковами и загнанно оглядываясь. До тех пор, пока цепь туго не натягивается, рывком останавливая меня. Обреченно всхлипнув, выворачиваю руки в отчаянной попытке любой ценой вытянуть ладонь из стального кольца. Не выходит! Не убежать, не спрятаться… — Нет, — кручу головой, — не надо… — хриплым шепотом. — Май, я тороплюсь. Не делай из мухи слона. Я должен быть уверен, что ты не сбежишь, разгромив мой дом. — Не надо… — отклоняюсь всем телом, сопротивляясь натяжению металла. Цепь гулко завибрировала. — Пожалуйста… Не надо… Я не сбегу. Ты же надел… ошейник… и цепь… Я не смогу. Пожалуйста… — задыхаюсь от наступающей неизбежности. Он медленно подходит, молоток, качнувшись, тихо шлепает по ладони. — А-а-а… — внутри все опускается. — Не бойся, это не страшно. Давай покажу, — кладет молоток за спину, вытягивает перед собой пустые руки. — Успокойся, я просто расскажу. Ты выпрямишь ногу. Вот так, — поймав за лодыжку, тянет ногу на себя. — Хорошо… — подбадривает меня. — Я ударю сюда, — ладонь мягко скользнула по колену, заставляя, всхлипнув, задергаться, забиться в его хватке, — по коленной чашечке, — продолжает объяснять он, не обращая внимания на мое сопротивление. — Согласен, это неприятно и больно. Но ты больше не уйдеш-ш-шь, — тянет шипящую едва слышно. Смотрю на него расширившимися от ужаса глазами. — Не надо… — молю. — Впрочем… — задумчиво разглядывает меня. Тянет руку, откидывая пряди волос со вспотевшего лба. — Есть другой вариант… — подтягивает за цепь ближе к себе, наваливается сверху, вдавливая коленями плечи, не позволяя шевелиться. — Ты не сможешь уйти, если не будешь видеть… Холодом сдавливает сердце. Этого не может быть — он издевается. Хочет напугать меня. Чтобы я больше не делал попыток сбежать. — Пожалуйста… — шепчу одними губами. — Не надо, пожалуйста… — выгибаюсь в попытке скинуть с себя тяжелое тело. Шорох одежды — морозом по коже. Чуть слышный металлический отзвук. — Нет… — ору в темный потолок, дергаясь из последних сил, и застываю, когда острие ножа холодной искрой касается переносицы. — У тебя красивые глаза, — гладит бровь острым кончиком. Дышу через раз. — Карие, но не темные. С ободком вокруг зрачка и лучиками, — его лицо так близко, почти вплотную. И лезвие чересчур близко. Оттягивает кожу с внешнего уголка глаза колючим кончиком. Я не дышу, во рту пересохло, замер, обмер, с откровенным ужасом вцепившись взглядом в его глаза, забываю моргать. — Ресницы густые…– продолжает сладким, приторным шепотом. — Красивый, сильный, подтянутый, волосы волнами, русые… он ухмыляется. — Наверное, девочки тебя любили… даже жалко, — досадливо гнет губы. Чувствую, как в уголке глаза из-под острия появляется капля крови: растет, набухает, стекает узкой извилистой дорожкой. Он заворожено смотрит на нее, нахмурившись, переводит взгляд на меня, в черные от ужаса глаза. Давлюсь всхлипом, когда нажим ножа ослабевает. Он привстает, позволяя вздохнуть: — Что ты выберешь, Май? Я могу забрать твои ноги или твое зрение. Жалко мычу, не в силах высказаться. Он морщится: — Я тороплюсь, что ты выбираешь? — Не-не-не надо… — заикаюсь, с трудом выдавливая мольбы. — Это непродуктивно, — в досаде вскакивает, шагая вокруг меня… — Ты теряешь мое время. Что, Май? — останавливается в двух шагах. Понимаю, что это не сон. Не дикий противоестественный кошмар. Это все взаправду. Он псих! Я расслабился, повелся на его заботу, кормление с ложечки, мягкое обращение. Но на самом деле он псих, больной. Он изуродует меня… сломает… убьет. Неуклюже сгибаюсь пополам. Толкнувшись потным лбом, приподнимаюсь на колени. Чувствуя тошноту, ползу, пошатываясь, опустив голову. Сворачиваюсь возле его ног, дрожа всем телом… Спиной закрываясь от него, пряча колени, утыкаюсь лбом в его ботинки, пряча глаза: — Не надо… — помертвевшими губами… Хо… — давлюсь звуками. Горло перехватывает. Он замирает. Кажется, перестает дышать. Я ощущаю это всеми обострившимися чувствами. — Ну, давай же, Май. Решайся… — торопит взволнованным шепотом, нервно сжимая кулаки. Но голос звучит совсем не так, как мгновенье назад. Без холодного безразличия. С плохо скрываемым нетерпением. — Хозяин… — внутри что-то порвалось. Душа, наверное. Он молчит, напряженно выпрямившись. — Повтори… — почему-то хрипло. — Не надо… хозяин… — прижимаюсь щекой к его ботинку. Второй раз проще. Только внутри что-то странное, пустое, мертвое, склизкое. Не знаю, сколько времени прошло. Он присаживается на корточки, приподнимает лицо за подбородок, заглядывая в полные слез глаза. — Хорошо, Май… — гладит по щеке, ворошит волосы как нашкодившему, но уже прощеному щенку. — Хорошо… Я не буду вредить тебе. Не буду калечить, но надену на тебя маску. Ты останешься в подвале… Надеюсь, ты понимаешь, какое доверие я тебе оказываю? — всхлипываю, заливая слезами щеки. — Успокойся… Что он говорит дальше, я не слышу. Не чувствую его прикосновений. Не вижу ничего перед собой. У меня внутри что-то медленно и мучительно отмирает. Хочется схватить, удержать… прямо в груди… Но руки за спиной. — М-м-м… — почему так больно? Но ничего не исправить. Остается только тихо наблюдать, свернувшись в позу эмбриона. Может, это смерть? Или рождение… Другого Мая. Жалкого, дрожащего, покорного. Я не знаю. Он ходит вокруг, что-то говорит, объясняет, изредка бросая победные взгляды. Не замечая моей боли. Да и зачем? Последнее, что помню: как склоняется передо мной, рукой тянется к лицу, ладонью закрывает глаза. Как покойнику. И все… Темнота.