Ненавижу тебя...

Темнота — густая липкая, как вишневый сироп. Обволакивает тело, залепляет ноздри, заливается в глотку, мешая дышать. — У тебя красивые глаза… даже жалко… — шумом под черепной коробкой. Я не вижу! Задыхаюсь, тону в липком кошмаре. — Даже жалко… — ору, выгибаясь всем телом… Не могу дышать. Воздух твердый, горячий, грязный. Запахом буро-ржавой старой крови застревает в горле. — Даже жалко… — толкаю, как поршнем, выдохом на стук сердца. Ха… ха… ха… Я ничего не вижу! Не вижу! — А-а-а, — бьюсь как безумец. Судорожно, отчаянно. Я не вижу. Рывок за рывком, выдергивая запястье из кольца наручников, не жалея себя. Надо коснуться. Дотронутся пальцами. Руки дрожат. Дрожит все тело. Больно… как больно… — Больно… — шепчу вслух. Надо успокоиться. Нельзя истерить. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Паника бьет сытой дрожью. — Хватит… — собственный голос звучит жалко, отчаянно. Но добавляет толику уверенности. Только что была одна чернота — и ничего больше. Теперь появился звук. — Где больно? — губы едва шевелятся. Приходит осознание собственного тела. Жадно прислушиваюсь к себе. Грудь сдавило, окольцевало, жмет, прожигает насквозь острая пронзительная боль. — Сердце? Разодранные в хлам запястья, под пальцами влажно, липко — кровь. Правая ладонь собрана лодочкой и на треть выдернута из стального кольца, застряла, как в капкане. — Руки… Тугой тяжелый ошейник давит, душит, с каждым поворотом головы сдирает кожу. — Шея… — Глаза? Замираю, прекращая дышать. Напряженно прислушиваюсь к собственному телу. Нет… Выдыхаю. — Нет… Глаза не болят. Обмякаю безвольно, тихо всхлипнув. Тьма уже не кажется такой липкой. — Он не мог этого сделать. Не мог, — шепчу, борясь с непреодолимым желанием коснуться глаз. Он просто запугивал меня. Сволочь… Просто развел, заставил поверить, подчиниться. Дрожу, вспоминая клинок возле самой глазницы, острой иглой пронзающий кожу. Не знаю, сколько пролежал, отходя от шока, успокаивая трясущееся от переизбытка адреналина тело. Тишина съедает время и пространство. Я бы лежал и дальше. Но мне необъяснимо страшно. Я словно центр огромной, безбрежной пустоты. Кажется, нет ничего вокруг: обшаренного вдоль и поперек подвала, кирпичных стен, нет строгой роскоши дома, нет бескрайнего промороженного леса за надежными стенами. Нет никого за этим лесом. Вообще ничего нет. Только густая, вязкая темнота. Окутавшая меня бархатной звуконепроницаемой вуалью. Утянувшая в свою вакуумную вселенную. Облизываю пересохшие губы. Я в подвале. Я помню, он привел меня сюда. Но без возможности видеть сознание играет злую шутку, не доверяя памяти. — Эй… — кричу, разрывая тишину. Стены гулко отвечают, отражая звук. Выдыхаю облегченно. Это все ерунда. Я справлюсь. Просто повязка на глазах. Надо успокоиться и… что делать дальше, я не знаю. Тупик. Густая непроглядная тьма. Тяжело поворачиваю голову, все еще надеясь услышать хоть шорох. Ничего. Только цепь тихо звякает. Черт! Что он хочет? Наказать за побег? Потешить уязвленное эго? Хозяин, твою мать. Что теперь с этим делать? Грудь сдавливает неприятная тоска. Чувство беспросветного одиночества, словно я последний человек в этом мире и мирах ближайших. Затухающий пульсар с вырывающимся от страха сердцем в центре космически необъятной бездны. Сажусь, упрямо прислушиваюсь. Что я пытаюсь услышать — не знаю. Но мне нужно хоть какое-то подтверждение стабильности мира. Что существует еще что-то кроме мягкой обволакивающей темноты, опасной в своей непредсказуемости. Никогда не любил сидеть неподвижно. Но сейчас, когда слеп, каждое движение отдается неприятным чувством тревоги. Почему я боюсь? Я там, где провел уже немало времени, ощупал каждый кирпич. Не могу объяснить, но по спине — холодная дорожка липкого пота, и дыхание не поддается контролю. Это что-то внутри, паническое и неподвластное мне. Словно зов предков из глубины веков, когда тьма была неизведанна и опасна. Надо выбираться. Сидеть и дрожать от ужаса — это не выход. Здесь был матрац. Вода. Где? В какой стороне? Надо найти. Получить доказательства реальности этого мира. Пересилить свой страх. Я справлюсь, я привыкну. Пытаюсь вспомнить, где сидел. В какой стороне дверь. Хоть что-то. Но я потерян безвозвратно. Утонул в липкой черноте. Пространство вокруг наполнено звенящей пустотой. Становится страшно до одурения, невидимые границы помещения снова расширяются, тают в тумане, растворяясь. Так не пойдет, так нельзя. Я так сдохну здесь. Задохнусь этой тьмой, страхом, одиночеством. Надо встать. — Встань, — приказываю сам себе. И, неловко взмахнув скованными руками, подчиняюсь. Стою, прислушиваясь к ощущениям. Неуютно: спина мокрая от пота. Шаг вперед, в неизвестность дается с трудом. Дыхание перехватывает. Еще один. До тех пор, пока цепь не натягивается, дергая шею. Ничего нет. Пусто. Сжимаю дрожащие кулаки. Разворачиваюсь. В другую сторону, шаг за шагом, нащупывая ногой пустоту. Иду… Долго. Слишком долго! По моим расчетам подвал должен был закончиться десятки шагов назад. Но нога по-прежнему чувствует лишь пустоту перед собой, цепь тихонечко позвякивает, но не останавливает меня. Такого не может быть. Струйка пота стекает по виску. Паника сдавливает затылок, сковывает все тело ледяным ужасом. Еще шаг. И нога неожиданно нащупывает преграду. Ступенька. Самый краешек. Напряжение спадает, отступает, напоминая о себе слабостью в коленях. Сползаю вниз, прижимаясь лбом к прохладному выступу. Готов расцеловать грязную бетонную поверхность. Картинка в голове переворачивается, находятся ориентиры. Цепь тянется за спину — там кольцо — центр помещения. Передо мной лестница — выход из подвала. Значит, слева туалет, вода. Надо смочить пересохшее горло. Поворачиваюсь чуть уверенней и медленно шаркаю ногами в выбранном направлении. Дверной косяк находится немного дальше, чем мне помнилось. Опускаюсь на колени, повернувшись спиной вперед, стараюсь нащупать ладонями вентиль крана. Звякаю, зацепившись за что-то. Пальцы касаются прохладной тонкой стенки. Какой-то сосуд. Тарелка? Железная звонкая миска… легкие сыпучие… шарики? Корм? Отдергиваю сжимающиеся пальцы. Замираю на секунду. Урод! Встаю неловко и, шаркнув ногой, со всего маха пинаю посудину, так что она отлетает, со звонким гремящим стуком катится в темноте — шарики с шорохом разлетаются. Тошно… Склоняюсь, делая вторую попытку. Запястья болят, но мое упрямство не знает границ, и кран находится. Засовываю голову под тонкую струйку, охлаждая горящие щеки. Полощу рот, делаю пару глотков. Питомец, мать твою. Зверушка на привязи. Грань понимания все дальше, грань принятия размывается все сильнее. Меня это уже не пугает, даже не очень расстраивает. Злит — да. Будит дикие кровожадные инстинкты — да. Удивляет — нет… Настороженно возвращаюсь к лестнице. Хрустящие шарики под голыми ступнями раздражают. Конечно, не корм, скорее, сухой завтрак, но в миске, на полу! Ложусь на вторую ступеньку, все еще пытаясь прислушиваться к темноте. Я не буду есть с пола. Я не превращусь в животное. Не стану домашней зверушкой. Пытаюсь расположиться так, чтобы цепь не тянула и надоевшие наручники не сильно давили на стертые запястья. Неудобно. — Надо спать… Надо спать… А что еще делать? Шататься во мгле? Круг за кругом выедать свой разум, подпаивая отчаяние невозможностью видеть? Надо спать… Вгоняю себя в тупое оцепенение… Спать! Не думать, не мечтать — просто спать. Это тупик! Самый тупиковый тупик, который я встречал в жизни. Спать! — Ты же хотел сдохнуть? — внутренний голос удивительно циничен. — Какая разница, как? Неужели умереть от голода менее почетно, чем утонуть или быть пристреленным, как бешеная собака? Бешеный волк, — поправляю сам себя, вспомнив окровавленный оскал, коченеющий на морозе. Какая глупость. Смерть едина… Поэтому спать. Темнота нерушима и единообразна. Я не понимаю, сплю, брежу или просто гоняю по кругу надоедливые пустые мысли. Даже сны, которые в последнее время впечатляли яркостью и реальностью, мне не снятся. Словно и там, в таинственном мире сновидений, опустили плотную заслонку, скрываясь от меня.

***

Тихий металлический скрежет поворачивающегося в замке ключа подобен грому. Дверь, тяжело вздохнув, открывается. Тонкое, едва слышное гудение электрической дуги зажигающейся лампочки. Тяжелый шаг навстречу. Тишина. Грузно садится на верхнюю ступеньку. Молчит, видимо, разглядывая меня. Мурашки бегут по спине. — Май… Вогнав себя в состояние тотального безразличия, трудно вернуться в окружающий мир. Тем более он не играет разноцветными красками и соблазнами. — Май… — голос усталый и какой-то… — Я оставил тебе матрац… Почему ты лежишь здесь? Молча выжидает, потом слышится тревожное бульканье бутылки. Внутри все сжимается… Он пьян. — Май, — шепотом. Горячая ладонь касается щеки. — Май, почему ты лежишь здесь? — от него пахнет табачным дымом, дорогим алкоголем, немного одеколоном с тонкими древесными нотками и очень много, оглушительно громко — кровью… Так что невольно задираю голову, отстраняясь от прикосновения. — Ну, вот… — удовлетворенно выдыхает, — я же говорил, что не спишь. — Почему ты лежишь здесь? Молчу упрямо… — Ответь мне… У тебя закрыты глаза, а не рот. Громко возится, шуршит, снимая верхнюю одежду. Встает, перешагивая через мою ступеньку. Тихо ворчит под нос. Шарики хрустко лопаются под подошвой его ботинок. Он проходит кругом, пинает перевернутую миску и снова приближается, тяжело дыша… Цепь звякнула, наматываемая на кулак. — Почему ты не ел? — тихий голос наливается злобной силой. Натягивает поводок, заставляя подняться. Оплеуха сбивает с ног, разбивая губы. — Почему? — Я не вижу… — сжимаю окровавленные зубы, искренне стараясь, чтобы в голосе звучало поменьше ехидства. Но мое оправдание больше похоже на претензию. — Что у тебя с руками? — тяжелый ботинок врезается в живот, выбивая тихий стон. — Что, твою мать, у тебя с руками? Я сказал тебе: ешь, пей, жди! Какое из этих слов тебе непонятно? Почему ты опять делаешь все наперекосяк? Сжимаюсь напряженно, даже не предпринимая попыток спрятаться или прикрыться. Это бессмысленно, когда не знаешь, с какой стороны ожидать удара. — Май, ублюдок… — звучит чересчур горько. Что-то не так. Он какой-то не такой. Настороженно прислушиваюсь. Звук шагов. Он кружится, обходя подвал по периметру. Снова слышно, как жидкость бьется о стеклянные стенки бутылки. Останавливается возле. Просто стоит. — Ты опять пытался сбежать? Что с твоими руками, почему кровь?.. — Я не вижу… — Отвечай, — пинает в живот. За цепь подтаскивает к себе, наступив на нее, не дает поднять голову с пола. — Отвечай! — Нет… — Тогда почему руки в крови? — Я не вижу! — слыша предостерегающее движение ноги, торопливо продолжаю. — Я испугался… — Ты испугался? — мне послышалось что-то похожее на удивление. — Я очнулся и… мне показалось, что… мои глаза. Что их нет. — Я думал, ты настолько глуп, что не умеешь бояться… Что с ним не так?.. Он какой-то другой. Злой, пьяный, но другой. И кровь… Запах густой, тревожный. — Ты ранен? — спрашиваю, не успевая подумать… Он замирает. Снова молчит. За это время я уже десять раз успел проклясть свой длинный язык. И взмолиться всем богам, о которых слышал, чтобы он оставался со мной подольше. Тихий шелест одежды. Громкий щелчок взводимого затвора под самым ухом заставляет невольно отстраниться. — Ты знаешь, что это? — Ствол… — сухими губами. — Тогда какого черта ты задаешь мне вопросы? — шипит мне на ухо. Матерится, шагая в темноте. Стихает на секунду. — Почему ты спросил? — Я чувствую запах… Кровь. Снова ходит кругами. Шумно прикладывается к бутылке. Останавливается совсем рядом. Перестаю дышать, когда носок ботинка тихонько толкает под подбородок. Но снова ходит, не находя покоя. Шарики хрустят, попадаясь ему по пути. Звуки стихают, шорох одежды совсем близко — садится на корточки: — Я должен убить тебя… — хриплым, сдавленным голосом. Я даже не удивлен. Просто сердце забилось быстрее. Неужели все? Конец? Щемящее чувство облегчения и страха сжимает грудь. Я не хочу смерти, но я устал. И если все закончится… Вся эта муть. Боль. Унижение. Если бы мог драться, я бы дрался. Мог бы бежать, я бы бежал… Но сейчас… Где выход? Я не вижу. Могу только принять его щедрое предложение. Шире расставляю колени для устойчивости, напряженно выпрямляя спину. Грудная клетка вздымается высоко: дышу, наполняя легкие полностью, до боли, стараясь надышаться впрок. Но все равно мне мало. Я хочу вздыхать снова и снова, каким бы горьким не был воздух. Испарина на висках. Я готов… Я же готов? Почему так страшно? Вслушиваюсь в каждый шорох. Хорошо, что ошейник широкий и не позволяет униженно опустить голову: надеюсь, так я выгляжу не слишком жалко. — Ты не спросишь, почему? — Нет. — Последнее желание? Молчу напряженно. Это же не шутка? Это взаправду? — Я хочу видеть… небо. Можешь убить меня во дворе? — Нет. — Сними повязку. Открой мне глаза, я хочу видеть… После паузы, заполненной хриплым дыханием: — Нет. — Мне сложно дышать, я задыхаюсь, не видя… сними… — Нет! — Это последнее желание… — Нет!!! — Тогда ошейник… — Нет! — гневно кричит в полный голос. — Ты хочешь меня убить, зачем ошейник? — Нет! Нет! Нет! Я не хочу… Ты сам вынуждаешь меня! Ты все делаешь наперекор! Бесишь своей тупостью и упрямством! Ты крадешь мою удачу! Отвлекаешь меня! Сегодня в первый раз я дал маху! Я едва не провалил дело. Это все ты! Потому что я думаю о тебе! Потому что ты не отпускаешь меня! Сидишь в моей голове и не оставляешь ни на мгновенье. Мне пришлось стрелять в невиновного! Я не убиваю безвинных, — шипит сквозь зубы. — Меня чуть не замели. И это все ты! Ты! Ты! Я убью тебя! — Да, хозяин, — стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. Я вполовину не слышу того, что он говорит. Но мне достаточно последней угрозы и душной волны ненависти, что окутывает меня. Касаюсь языком солено-кислых губ. Пустые заторможенные мысли теснятся в мозгу. Я такой грязный. Интересно, он умоет меня перед смертью или отставит так? Куда он денет тело? Зима — закапывать сложно. Порежет на куски? Скормит волкам? Я бы утопил. В той самой реке. В проруби. Зачем надо было вытаскивать меня оттуда? Не понимаю… — Сука… — подходит вплотную. Не вижу, но физически ощущаю ярость, идущую от него. Словно душная, кровавая волна окутывает. Собирает волосы в путаный хвост, задирая голову. — Ты разрушаешь мою жизнь, Май, — утыкает потным лбом во влажную липкую рубашку. — Ты ломаешь все, что я так долго строил. Я должен тебя убить… — словно уговаривает меня, будто я сопротивляюсь. — Хорошо, хозяин… — Чертов ублюдок! — резкий удар опрокидывает на пол. — Почему сейчас? — зло пинает в живот, заставляя хрюкнуть от боли. Приподнимает за ошейник, чувствую рваное дыхание на лице. — Сука… Маленькая лживая сука! Почему ты так покорен? Почему именно сейчас? Почему не раньше? Хочешь разозлить еще сильнее? Хочешь вымолить прощение? Что ты хочешь? — орет, разбрызгивая слюни. Натягивает ошейник, так что тяжело дышать. — Что? Захлебываюсь кровавым воздухом, широко разевая рот. Фейерверк мыслей взрывается в башке. Выжигает ледяным пламенем осторожность и страх. Уже все равно. — Жить… Я хочу жить, я хочу видеть. Я хочу, чтобы ты сдох! — слепо поворачиваю голову в надежде, что выкрикиваю это прямо в его лицо. Дергаю скованными руками, выворачиваясь в его хватке. — Хочу, чтобы захлебнулся болью и кровью, что даришь мне. Сдохни, — сотрясаюсь всем телом. — Сдохни. Я прошу тебя, сдохни!

***

Садится, прижимаясь своей спиной к моей, потной и дрожащей. Дышит уже спокойнее. Словно моя истерика остудила его. — Боишься меня? — Я… Я ненавижу тебя… — надеюсь, что он услышит: не слова, а хоть часть того, что бурлит в душе. Там, внутри, прямо под грудиной, клокочет: вязкая темнота, крепко сплетаясь с душной паникой, скручивается, заворачивается узлом с кипящей яростью и горькой ненавистью. Сворачиваюсь на боку, прижимая колени к груди. Понимаю, что не могу проглотить этот ядовитый клубок, не могу вздохнуть. Он застревает в горле. Дышу порывисто, содрогаясь всем телом. Не могу… Темнота, тисками сдавливает грудную клетку, наваливается неподъемной плитой. Тяжело. Со свистом тяну в себя воздух. — Развяжи… — сиплю ему через силу. — Сними ее… — дергаю скованными руками из стороны в сторону, встав на дрожащие колени, тру лицом о шершавый бетон. Во рту кислый железный привкус. Тонкой металлической дрожью немеют холодные губы. Тьма застывает вокруг, затягивая в вязкий битумный капкан, становится еще плотнее, как будто это возможно. Страшно… — Май! — тихо, как издалека. Стальные пальцы сжимают щеки. — Май, ублюдок, дыши… Слышишь меня? Дыши… — что за раздражающая привычка хватать меня за лицо? Хлещет по щекам, выбивая тихое мычание. Переворачивает на бок. Дергает ворот рубашки, с корнем выдирая пуговицы. — Дыши… — оттягивает душную полоску ошейника. Я стараюсь, тяну упругий, густой воздух, как молочный коктейль через трубочку. Почему он такой вязкий? Хватает за подбородок, поворачивая голову, видимо, вглядываясь в лицо, ловлю на щеках быстрое дыхание. Прикосновение успокаивает, поддерживает связь с реальностью, с миром настоящим, лежащим параллельно мертвой вселенной, в которой я плескался только что. Тянусь невольно за ладонью. Едва-едва, совсем незаметно. Не могу не тянуться. Только так, через прикосновения возможно вернуться в реальный мир. Только они дают понять, что я еще здесь, живой, не утонул во мраке. Он, словно почувствовав отдачу кончиками пальцев, не оставляет меня в покое. Стирает испарину со лба, ведет по линии скул, пальцами очерчивает липкие плотно сжатые губы, дальше по груди, уже привычно обрисовывает старый шрам. — М-м-м-м, — мычу протестующе, стараясь закрыться, перевернувшись на бок. Но он дергает меня за плечо, впечатывая в бетон. Я пропустил момент, когда жесткое злое дыхание превращается в хриплое, возбужденное. — Нет, — едва шепчу пересохшими губами, качнув головой, — нет… — Май… — звучит так пронзительно, словно молится… Наваливается сверху, удерживая лицо ладонями, вгрызается жестким поцелуем. — Нет, не надо… — мычу в его рот, вытягивая свои губы из плена. Сопротивляться нет сил. — Май… — задыхается, как я минуту назад. — Ублюдок, почему ты такой? — рука скользит по лицу, ложится поверх маски на глаза. Ухожу от неприятных прикосновений, мотая головой. Он выжидает, сдерживая меня. Снова кладет, держит крепко, подчиняя своей воле. Дожидается, пока смирюсь, покорившись. Удовлетворенно вздохнув, шепчет. — Хорош-ш-ш-о… — и следом горячим широким языком проходит по разбитым губам, слизывая подсохшие капли крови. — Отпусти… пожалуйста, отпусти… — дрожу под его прикосновениями. Он отпускает… Но только на мгновенье, для того чтобы подняться на ноги. Дергает за ошейник, волоча за собой, спиной в слепую темноту. Он как древний злой дух, чертов полтергейст хватает, тащит, невидим и неуязвим. Едва успеваю отталкиваться ногами, снимая давление с горла, изо всех сил напрягая плененные руки. Рывком затаскивает на мягкий выступ, под лицом — старый продавленный матрац, пахнущий пылью и прелыми листьями. Кашляю, задыхаясь. — Не надо… — одними губами. Садится, ноги по обе стороны от тела, вдавливает в матрац грудью, не давая подняться. Выжидает, пока затихну, и хищно сдергивает рубашку, комкая ее на локтях. Тишина, даже я сдерживаю дыхание, со страхом ожидая продолжения. Нежными прикосновениями скользит по порезам, подушечками пальцев впитывая их шершавость. Цепенею от ужаса. А если ножом? Если опять ножом! Ору, выкручиваясь из-под него. Но он лишь сильнее упирается рукой в затылок, прихватывая волосы, вжимает щеку в пыльную ткань, заставляя подавиться собственным криком. — Ты прекрасен, — дышит на темные не зажившие до конца порезы. Прочерчивает влажные дорожки языком, выцеловывает каждую отметину отдельно. — Смотри, как красиво… Словно у тебя были крылья… Память моментально выдает высокий скалистый берег, густую антрацитовую волну и размытую фигуру, сотканную из тьмы: — Я сломал твои крылья, Май… Всхлипываю тихо: — Ты сломал их… сломал… Но он не слышит: возится за спиной, переступая коленями, матрац ходит ходуном, как раскачиваемая на волнах лодка, резко дергает под живот, задирая зад, и твердый член утыкается в бедро. Я уже не противлюсь, это бессмысленно, только сдерживаю дыхание, надеясь не сорваться в дикую неуправляемую истерику. Я выдержу, я смогу… Скоро все закончится, все имеет свое начало и свой конец. Надо терпеть. Зачем это терпеть, я не знаю. Знаю, что надо сжать зубы, не рваться, выламывая запястья, проверяя на прочность натянувшуюся как тонкая струна душу. Просто терпеть. Все закончится. Порывистое дыхание за спиной, сдирает трусы, громкий щелчок — и холодный влажный сгусток стекает по копчику. Как мерзко. Надо терпеть. Горячие пальцы подхватывают густую каплю, размазывают между ягодиц. Я знаю, что будет дальше, и не шарахаюсь от его рук, я только молю про себя: «Быстрее, пусть все будет быстрее…» Он рычит что-то сквозь зубы… Сильнее давит на затылок, ломая возможный протест. Стараюсь отвлечься от удушающих ощущений. Если бы я мог видеть! Я бы нашел, за что зацепиться взглядом, как отвлечься от происходящего. Но сейчас… не находя привычных ориентиров, сознание панической волной хватается за осязание. Каждое, даже самое незаметное движение — дрожь, вздох — отдается болью. Чувствую все. Давление пальцев, вцепившихся в тазовые косточки, с силой, до синяков, проносится по спине лихорадочным жаром. Горячий член утыкается в ложбинку, а у меня челюсть сводит судорогой от напряжения. Неспешно подается бедрами, а я задыхаюсь мучительно, чувствуя, как член, ломая мышечное сопротивление, проникает внутрь. Дрожь его возбужденного тела проносится болезненными мурашками по коже, топя жаркой волной с головой. Медленное движение горящего члена как огненный вихрь выжигает все внутри. С щедростью властителя мира дарит каскады боли, дрожи и омерзения, позволяя прочувствовать неторопливые движения в полной мере. С неимоверным напряжением проталкивается вперед, внутрь, сдерживая рвущееся дыхание и, кажется, пронзая тело насквозь, вжимаясь горячими бедрами в ягодицы, успевает провести по подрагивающей спине, оглаживая порезы, и так же медленно и мучительно — назад, вцепившись железной хваткой в бока, контролируя каждое содрогание. Останавливается, переводя хриплое дыхание. — Говоришь, натурал? — слышу усмешку в голосе, чувствую, что наблюдает, как выворачивает наизнанку от его неожиданных липких прикосновений. — Говоришь, противно… — толкается бедрами, запуская пятерню в спутанные волосы. Тянет, вынуждая запрокинуть голову и закусить губу, чтобы не кричать в голос. И назад… тягуче мучительно. Застывает, а после резко отталкивает. Матрац прогибается, когда он ложится рядом. Затаскивает на себя, ухватив за бедра, не дает отстраняться. Примеряется, направляя влажный подрагивающий член в мой зад, и, надавив на бедра, сам насаживает на себя, вырывая мучительный вскрик. Позволяет, вырываясь, привстать — и снова вниз. Руки скользят по телу, лаская, ощупывая, собирая потливую дрожь. Выдыхаю хрипло, громко. Это нестерпимо… Для меня это слишком. Осязание не справляется: слишком много тактильных ощущений. Захлебываюсь эмоциями. Каждое прикосновение — мука. Усиленная адреналиновой ломкой, умноженная на опасность, на звенящий цепью ошейник, на скованные руки, на непроницаемую темноту, поглотившую меня, увеличивая интенсивность в сотню раз. Я сам сплошной нерв, открытая кровоточивая рана. — Ты что-то скрываешь, Май… — вкрадчиво шепчет. У него словно электроды на кончиках пальцев. Ведет по спине — и тело само изгибается и дергается, словно разряды электрического тока проходят насквозь. — Что же ты так дрожишь, мальчик-не-гей? — ласкает потную спину. — Почему так выгибаешься в моих руках? Кого ты обманываешь, Май? Жалко мычу в ответ. — С твоей чувствительностью ты просто не можешь быть нормальным, — ведет пальцами по подбородку, по окровавленным ударами губам, размазывая кровь и слюни, пальцы скользнули между дрожащих губ, проводит по зубам, глубже, нажимает на язык, открывая рот шире. — Быть может, сам чего-то не знаешь? — захлебываюсь ощущениями, сжимаю зубы на его пальцах — до обидного слабо. Но он шипит, отдергивая руку. Резким рывком заваливает, роняя спиной в темноту, заставляя вскрикнуть в испуге. Придавливает своим весом: — Ублюдок… — почему это звучит почти нежно? — Все еще рыпаешься? Рад, что у тебя остались силы. Это возбуждает… — тихим шепотом на ухо. Подхватывает под колено, притягивая к себе. Влажный член на этот раз входит почти без сопротивления. Устраивается удобнее, переступая коленями, хрипло рычит, наращивая темп, ловко изгибаясь всем телом, стараясь толкнуться как можно сильнее, проникнуть как можно глубже. Зад пошло хлюпает, яйца звонкими шлепками бьют по бедру, а он, захлебываясь обрывками слов и дыхания, все крепче сжимает пальцы на ошейнике, ритмично позвякивая цепью. Всхлипнув, сотрясается всем телом, заваливаясь на меня. Удерживает, не давая отстраниться, продолжая вжиматься в зад. — С-с-сука… — дыхание дергается на вздох, как только что дергался его член, выплескивая порцию спермы, отчего шепот тоже дрожит и прерывается. — С-с-сука… Заламывает руки, переваливая мое обмякшее тело на живот. Нависает сверху, загнанно дыша, утыкаясь потным лбом в ложбинку позвоночника. С трудом переводит дыхание, ладонью скользя по влажному вздымающемуся боку. Пытаюсь сжаться в комок, закрыться от него, насколько это возможно. — Даже не думай… — жарко дышит в ухо, ногтями проводит по подсохшим ранам. — Ночь только начинается…