Ненавижу тебя...

Рваная челка мелированных волос, бритые виски, круглые от ужаса зеленые глаза, полные слез, разбитые подрагивающие губы. Худой, длинный, нескладный, бледный. Он кажется мне совсем молодым, практически мальчишкой, когда, мотнув головой, отбрасывает длинную челку с лица, зашуганно оглядывается, порывисто разворачиваясь всем телом. Смотрит на меня, на него, нервно облизывает пухлые, по-девчачьи чувственные губы и, моментально сориентировавшись, стелется впалой грудью по полу, подползая к моему мучителю. Припадает щекой к его ботинку: — Не убивай! Я все сделаю, только не убивай… Меня передергивает от странного сплетения жалости и брезгливости, отворачиваюсь, чтобы не видеть чужое отчаяние. Но его этим не пронять. Он даже не глянул вниз на застывшего у его ног пацана. Освобождает ботинок, брезгливо дернув ногой, и, поморщившись, перешагивает дрожащую фигуру. Опирается рукой о стену над моей головой, во влажных глазах пляшут веселые огоньки. Он снова доволен собой, словно и не было неуверенности и суеты: — Нравится? — Он же совсем мальчишка, — голос от волнения садится до уровня едва слышного шепота. — Что ты собираешься делать? Он… он ранен? — невольно выворачиваю руки, пытаясь освободиться. Брови удивленно поползли вверх: — Май, ты, наверное, не расслышал. Это проститутка. Ему это по вкусу. А плечо… — просто царапина, — легкомысленно отмахивается. — Но зачем… — Может, стоит подумать о себе? У тебя мало своих проблем? Добавить? — он не на шутку заводится. — Хочешь, я сломаю тебе руку? Или прострелю колено, — дергает предохранитель кобуры. С трудом отвожу свой взгляд от дрожащей фигуры, встречаясь с его раздраженным. — Я… — растеряно опускаю голову. — Нет, хозяин. — Так какого черта ты лезешь? Нервно проходит по помещению. Молчаливо останавливается за спиной у пленника лицом ко мне, отчего тот боязливо замирает и лишь изредка трусливо косится за спину. — Возраст? Мы с парнем вздрагиваем синхронно. Если бы здесь сверкнула молния и прогремели раскаты грома, это не произвело бы такого впечатления. Голос подобно ледяной вспышке проходит мурашками по спине. Таким голосом нужно командовать ротой, батальоном, целой армией! Такому голосу невозможно противиться. И только легким послевкусием остается доля брезгливости, от которой по позвоночнику пробегает прохладный ветерок — и ты чувствуешь себя последней тварью. Он никогда не говорил со мной таким тоном. Даже в самую первую встречу он был более… человечен. — Се-семнадцать… — пленник едва шепчет и громко всхлипывает от страха и неожиданности, когда хозяин, запустив пальцы в его челку, резко дергает, заставляя задрать голову вверх. — Не ври мне… — свистит злым шепотом, и от этого шепота у меня волосы шевелятся на затылке. — Двадцать два… — выкрикивает звонко, зеленые омуты не выдерживают количества соленой влаги, она переливается, блестящими дорожками стекая по щекам, падает крупными горошинами на пол. — Сэр… — добавляет отчаянно. Нервно переступаю с ноги на ногу, звякнув цепью, с трудом сохраняя безмолвие. — Видишь, — он поворачивается ко мне, — а ты переживал. Он достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки, даже по европейским меркам. — Ты же туда собирался сбежать? — дергает парнишку за волосы, запрокидывая голову, впервые взглянув на него. — Я ничего не сделал, я не виноват, — задыхается тот, прижимая спеленатые руки к груди. — Не убивайте меня, я все скажу, я не виноват… это не я… Я не понимаю, о чем они говорят. Для меня это непостижимая загадка. Но меня не оставляет смутное ощущение нереальности. Украдкой оглядываюсь, стараясь увидеть хоть что-то, подтверждающее иллюзорность происходящего, в надежде, что это сон. Но стены все так же крепки, кирпичи не плывут призрачными тенями, запястья по-прежнему дрожат от боли, а свет режет глаза. И этот садист не сводит с меня внимательного взгляда, словно ждет чего-то. — Чего ты хочешь? — с трудом отрываю взгляд от перепуганного парнишки. Он медленно проходит по помещению, задумчиво сплетая пальцы рук, вальяжно устраивается в кресле. На губах улыбка. Это игра! Шикарно поставленный спектакль. Глупое в своей жестокости и нереальности представление. Он все продумал и расписал до мелочей! А теперь просто наслаждается ситуацией: моей растерянностью, дрожью второго пленника. Ему интересно, что будет дальше. Между нами парень, испуганно застывший посередине комнаты: прижимаясь грудью к коленям, он тяжело дышит, бросая быстрые взгляды то на хозяина, то на меня — и обратно. Но дьявольскому режиссеру нет до него никакого дела, он смотрит только на меня. Потому что эта сцена предназначена мне. — Чего ты хочешь? — повторяю, не сдержавшись. — Не делай этого… — умоляю взглядом. — Май, ты всегда был чересчур болтлив. Заткнись и посмотри, как ведут себя высококлассные питомцы. Душная волна затапливает с головой. Это бред. Он сумасшедший! Я и раньше сомневался в его нормальности. Но теперь в этом нет ни малейших сомнений. Мне страшно, я не знаю, как вести себя с сумасшедшими. Наверное, у него обострение — поэтому он устроил этот спектакль. Но парень, ранее дрожащий бесформенной массой, при его словах выпрямляется, кладет спеленатые руки на колени, глубоко вздыхает, успокаивая дыхание, и, опустив голову, замирает. Господи, еще один псих! За что мне это? Не хочу играть в их больные игры! Не хочу быть причастным к этому абсурду. Не буду смотреть на все это. Не заставите! Презрительно сморщившись, отворачиваюсь. Но хозяин лишь ухмыляется в ответ, принимая вызов. Усаживается удобнее, сползая ниже, практически ложась на спину и широко расставив колени. Неторопливым движением достает из кобуры оружие и, клацнув затвором, небрежно кладет руку с зажатым стволом на подлокотник. Выжидает минуту, задумчиво приглаживая бровь пальцем. Сердце стучит в ушах, облизываю пересохшие губы, старательно не глядя на них, лишь краем глаза отслеживая каждое движение. Он снова усмехается и наконец-то обращает свое внимание на застывшего посередине комнаты пацана. Рассматривает его с притворным интересом и небрежно хлопает себя по паху стволом. Тот, вздрогнув, оживает под его взглядом. Порывисто подается вперед, ползет на четвереньках, неловко переставляя связанные руки. В напряженной тишине комнаты отчетливо слышно тихое бормотание. Захлебываясь и глотая окончания слов, он шепчет: — Господин, я все сделаю… я все… я умею… не уби… — Молча… — голос полон холодного безразличия. — И без рук… — прерывает попытку расстегнуть ремень дрожащими пальцами. У меня волосы шевелятся на затылке. И я понимаю страх парня, прижавшего плотно замотанные предплечья к груди и осторожно вытягивающего кожаную полоску из металлической пряжки зубами. Меня невольно передергивает, а он, поймав движение взглядом, лишь гнет губы в усмешке. Мне тошно. Невозможно смотреть, как парнишка, пряча глаза за густой челкой, аккуратно подцепив трусы зубами, оттягивает резинку, а потом, затравленно поглядывая в его лицо, словно ожидая одобрения, проходится широким языком по всей длине уже возбужденного члена. Облизывается пошло. Так пошло, что у меня нутро стягивает мелкой дрожью. Склоняется, переступив коленями, и аккуратно прикасается к головке, едва выглядывающей из крайней плоти, словно целуя или пробуя на вкус. А после, зажмурившись, неспешно насаживается, собирая чувственные губы тугим кольцом и втягивая щеки. Так же тягуче поднимает голову, обнажая влажный, блестящий в ярком свете возбужденно торчащий ствол. Отрывается для короткого вздоха, старательно проходится языком по верхней губе, не сводя оценивающего взгляда с его промежности. И снова ловит в плен широко открытым ртом, громко всосав. Скользит вниз, так глубоко, что утыкается носом в темные кудряшки: давится, краснея, крепко зажмурившись, но умудряется виртуозно лизнуть поджавшуюся мошонку. Морща лоб, выжидает несколько долгих мгновений, чтобы резко отпрянуть, со всхлипом втягивая воздух, кашляя и отплевывая прозрачную густую слюну, повисшую тугой сосулькой на нижней губе, и вновь вниз, набирая темп. Он скулит с каким-то непонятным мне удовольствием, скользя по влажному стволу и поворачивая голову из стороны в сторону, стимулирует головку члена круговыми движениями. Оторвавшись с громким чмоканьем, теребит уздечку кончиком языка, отчего до крайности возбужденный член дергается, а хозяин сжимает пальцы на подлокотниках красного как кровь кресла, что-то бормоча сквозь зубы. И снова сосет, втягивая щеки, хлюпая и всхлипывая затрудненным дыханием. Не верю своим глазам. Ему нравится! Мне хорошо видно, как подергивает задницей, подстраивается под ритм собственных движений. Руки, очутившись между ног, усердно потирают пах ребристыми витками веревки, в то время как хозяин запрокинул голову, тихо мычит, закусив губу, еще шире раздвигает бедра и едва заметно подается навстречу. Мне казалось, я разучился краснеть, но щеки полыхают стыдом, хоть я не могу заставить себя отвести взгляд. Смотрю во все глаза, забывая скрываться, потому что в этом действии есть что-то дикое, противоестественное и завораживающее. Насколько похабно и чувственно стонет парнишка, прогибаясь в пояснице и выпячивая зад, когда длинные пальцы путаются в его волосах, настолько же гармонично и естественно смотрится хозяин, развалившийся в кресле, с трудом сдерживающий возбужденное дыхание, открывая в чувственном оскале белоснежные зубы, когда, захватив осветленные пряди волос, грубо толкается членом в покорный рот, проникая в самое горло. Словно все так и должно быть. Загнанное дыхание, красные блестящие губы, влажный взгляд, полный слез, всхлипывания и мычание — все в порядке вещей. Давит членом в горло и выжидает, с любопытством наблюдая, как тот, возбужденно дернув задом, замирает, а после продолжительной паузы начинает хрипло вырываться в борьбе за вздох, так и не осмелившись коснуться руками широко раздвинутых коленей. Как краснеет его лицо и на напряженном лбу быстро набухает пульсирующая жилка. Отпускает, давая откашлять прозрачные нити слизи и сипло втянуть заветный глоток воздуха, и снова насаживает, запрокидывая от удовольствия голову и с трудом сдерживая стон: — Блядь… — шепчет одними губами, и я не могу с ним не согласиться. За волосы оттаскивает его, горячего, раскрасневшегося, хрипло дышащего: — Су-у-у-ка, — тянет с чувством, зажимая основание члена ладонью. — Смотри, Май… Он хочет жить, — голос хриплый, возбужденный. Улыбается, замечая его желание. Касается паха носком ботинка. — Сними… С удовольствием наблюдает, как тот, поскуливая и едва сдерживаясь, чтобы не потереться о его ногу, с готовностью выполняет приказ, с трудом стаскивая узкие джинсы, и садится в ногах, опираясь на пол плененными руками между разведенных коленей. Покорно опустив глаза, вызывающе облизывает припухшие яркие губы. Теперь я вижу, что он намного старше, чем мне показалось в самом начале. Для подростка он слишком развратен и нагл. А взгляд, брошенный на меня украдкой, чересчур расчетлив для такой ситуации. Хозяин с интересом разглядывает обнаженного пацана. Толкает его ногой в плечо, так что тот заваливается на спину, гибко изогнувшись и взмахнув руками. И я могу поклясться чем угодно, что он делал так много раз: слишком картинно он падает, слишком гармоничную позу принимает после. Расположив связанные руки за головой, изящно согнув худые ноги, выгибается абсолютно по-блядски. Впалая грудь с поблескивающими колечками на сосках высоко поднимается. Задрав голову, позволяет любоваться длинной шеей с выступающим кадыком и тонкими ключицами. Хозяин сглатывает, жадно глядя на беззащитную шею и приоткрытые влажные губы: — Ах ты, сучка… И я не могу не услышать долю восхищения в его голосе. Парнишка запрокидывает голову еще выше и скользит по мне расчетливым взглядом, улыбается одними уголками губ, оценив мой ошеломленный вид. Меня передергивает от отвращения, но я не успеваю и рта открыть, как он уже громко воет, потому что хозяйский ботинок зажимает возбужденно торчащий член. Пацан скручивается, не рискнув прикоснуться к нему, только подвывает жалобно. — Он мой — даже смотреть не смей. — Да, господин, да, сэр… — всхлипывает, преданно хлопая густыми ресницами. Убрав ботинок, манит пальцем, но стоило ему, гибко извернувшись, встать на колени, как, хватанув за блестящее колечко в соске, резко тянет на себя. Парень, ахнув, подается следом, и я вижу, как дернулся возбужденно его член, прижимаясь влажной головкой к животу. Хозяин, как зачарованный, смотрит на тяжело дышащего раскрасневшегося парня. Теребит, щелкает ногтем, выкручивает, а тот едва удерживается на месте, возбужденно перебирая коленями, тихо поскуливает, тяжело дыша. — Нравится? — Да… Да, — всхлипывает, подаваясь вперед за колечком, оттягивающим сосок, и никак не может вздохнуть полной грудью. Ловит его задумчивый взгляд, брошенный на меня. — Я могу… Я сделаю… — торопится, чтобы его не прервали. — Вам понравится… Он станет более… более отзывчивым, — еле сдерживает улыбку, чуть заметно косясь на меня. — Вы что!!! — до меня не сразу доходит, о чем они говорят, но мое возмущение никто не слушает. — Зовут как? — Владлен, сэр… — он едва не мурлычет. Опускает голову, слегка склонив ее в мою сторону, словно хочет рассмотреть, но, подчиняясь воле хозяина, не смеет этого делать. — Владик, значит! — усмехается хозяин. — Я хочу, чтобы он кончил. Справишься — сохраню тебе жизнь… — мерзко улыбается, глядя мне в глаза. А меня охватывает паника, когда вижу, как парнишка, гибко развернувшись, ползет ко мне, не сводя внимательного взгляда. — Вы что? Вы охуели? Не подходи! — голос истерически срывается. — Сука! Не подходи! — Без рук, — кричит вдогонку хозяин и откидывается в кресле, поглаживая налитый кровью член. — Ублюдок… — дергаюсь в паутине веревок. — Сука… не прикасайся… — пытаюсь оттолкнуть подползающего парня ногой. — Сволочь, — горячо шепчет он, — я жить хочу. Пусти… — и, пользуясь моей растерянностью, тычется лицом в пах. Вою, задергавшись на путах. Какой же жаркий. Влажный, горячий, требовательный. Я не знаю, куда смотреть. Он сосет так упоительно, что у меня искры сыплются из глаз. Едва не плачу: — Я не могу… понимаешь, не могу-у-у… — подвываю, выкручивая руки. Мне искренне его жаль, но как побороть себя? А он громко сопит носом, не выпуская из плена гибких губ. Мычит, не сводя умоляющего взгляда. Чертов ублюдок! Но почему? Почему он всегда ставит меня в тупик. В такое состояние, что не вывернешься, не соскочишь. И невозможно сделать правильный выбор, потому что очевидно, что его нет. Чувствую, как слабеют ноги, не падаю только благодаря хитроумным узлам, стянувшим грудь. Это невозможно терпеть! Он обжигает своим огненным дыханием, сосет, громко причмокивая, втягивает щеки, образуя упругий мягкий вакуум, засасывающий меня в другую реальность, толкается влажным тугим горлом на вяло встающий член, поводит головой из стороны в сторону, стараясь заглотить глубже, одновременно лаская языком, и мычит, шпаря вибрацией. — Я не гей, — все еще пытаюсь сопротивляться, хотя сам осознаю, что это слабая отговорка. — Закрой глаза, — усердно облизывается, переводя дыхание, — представь, что я твоя девушка, Анжелина Джоли, кто угодно. Расслабься и представляй. Поверь, я сосу ничуть не хуже. В горле пересохло, горят не только щеки, пылают даже кончики ушей. От безысходности хочется выть, от жара в паху — вывернутся наизнанку, от пристального насмешливого взгляда напротив — застрелиться. Едва дышу, запрокидываю голову, бессильно сглатывая тугую слюну: — Ублюдок… — дыхание застревает где-то внутри, разрывает горячим, дрожащим удовольствием. — Ненавижу… — шепчу, закрывая глаза. — Хватит… — голос совсем рядом. Ухватив за волосы, оттаскивает второго участника этого безумия от меня, роняя на пол. Мне невообразимо стыдно, когда он хмуро смотрит на приподнявшийся член. — Значит, противно… — голос неожиданно суров, словно это была не его идея. Парень, лежащий в моих ногах, хрипло смеется, но мгновенно смолкает, поймав гневный взгляд. — Господин, — томно вытирает влажный, слюнявый рот связанными руками. — Я могу научить… — в тихом вкрадчивом голосе нет и тени того ужаса, что слышался всего пятнадцать минут назад. Он с осторожным любопытством разглядывает меня. — Он взрослый — ему тяжело осознать, но я научу. Я умею. Я уже занимался таким. Он поймет, что неважно, кто прикасается к тебе, кто приносит тебе удовольствие: мальчик или девочка. Главное, чтобы прикосновение несло любовь. Я научу… если вы позволите. Хозяин, кажется, не слышит, он по-прежнему хмуро смотрит на меня, и его взгляд не предвещает ничего хорошего. — Быть может, начать с этого? — вкрадчиво продолжает парень, касаясь пирсинга на своей груди. — Это поможет ему раскрепоститься. Не выдержав пристального взгляда, дергаюсь в своих путах. — Это очень просто. Все, что нужно, — это крепкий напиток для дезинфекции и игла, — продолжает сладко петь Влад. — И он будет стонать, когда вы прикоснетесь к нему. — Ну ты и сука, — цежу сквозь зубы. — Тварь… сволочь… — едва не плачу от бессилия. — Хозяин, — преданно заглядываю в его глаза, стараясь выглядеть искренне, и в этот раз это не сложно, учитывая ситуацию. — Хозяин, не делай этого. Пожалуйста. Я прошу. Я… я буду слушаться. Я больше не сбегу. Ты же человек! Не надо… Я не хочу! Ты… Ты не можешь решать за меня! Наверное, последняя фраза, сказанная в отчаянии, была лишней. Потому что он поворачивается к лежащему парню: — Булавка подойдет? И тот расплывается в улыбке.

***

Но стоило хозяину выйти за дверь, как вся расслабленная похотливость парня пропадает. — Сука, что ты делаешь? Зачем подставляешь? — зло шиплю на него. Но он не слышит. Он суетливо мечется по комнате, осматривая помещение: — Где мы? В городе? Мне сложно переварить такое быстрое превращение. Настороженно наблюдаю за ним: — В лесу. Жилье далеко. — Черт! — снова мечется, звенит стекляшками. — Помоги… — вкладывает в ладонь длинный осколок бутылки и судорожно начинает дергать руками, перепиливая веревку. — Держи крепче, — ругается нервно, когда стекло выскальзывает из моих занемевших пальцев. Крепче сжимаю в кулаке, не замечая порезов. — Быстрее, — напряженное ухо ловит едва слышные звуки шагов. Разматывает измочаленные путы, освобождая руки, и торопливо начинает перерезать веревку, удерживающую меня возле стены. Его нервная суета передается и мне: хотя я не понимаю, что он задумал, но помогаю, натягивая веревку, налегая всем весом. Заваливаюсь с грохотом на пол, отбивая колени, когда она лопается с глухим звуком: — Развяжи, быстрее, — панически смотрю на дверь. И замираю удивленно, когда к горлу прижимается холодный осколок.