Ненавижу тебя...

Я почему-то чувствую себя предателем. Совсем немного, потому что кроме острой кромки стекла, прижавшейся к шее, мне сложно осознавать что-то еще. Прямо под челюсть, там, где горло пульсирует беззащитной веной. Застываю напряженно: мне сложно даже дышать, потому что при каждом вздохе стеклянное лезвие проникает немного глубже, и густая капля падает, ударяясь о бетонный пол с глухим стуком, разбрызгивая кровавый цветок. Как назло, нестерпимо хочется проглотить сухой ком, застрявший в горле. — Назад! — командует Влад, и голос, только что дрожащий похотливой истомой, набирает истерическую жесткость, быть может, самую малость срываясь от волнения. Я лишен возможности шевелиться — единственное, что остается, — смотреть перед собой на замершую фигуру своего мучителя. Бутылка выскальзывает из его руки и, чудом не разбившись, с гулким грохотанием катится куда-то в темноту. Веер блестящих булавок падает под ноги. Мне страшно смотреть в его глаза, и кажется, это последнее, что увижу в этой жизни. — Назад… или я вскрою твоему ублюдку горло. Глупец! Неужели он думает, что ему есть до меня хоть какое-то дело? Я просто игрушка. Хочется сказать это вслух, но не могу. — Ты знаешь, что я с тобой сделаю? — шипит хозяин, сжимая кулаки. У меня капля пота стекает по спине от его голоса. Почему Влад не боится? Неужели он до сих пор не понял, с кем связался? — На колени! Руки за голову! — намотав растрепанный хвост на кулак, дергает, выдавливая тихий звук. Крепче стискиваю зубы, чтобы не стонать, когда чувствую, что по шее уже побежала, заструилась горячая дорожка. Хозяин нарочито медленно шагает вдоль стены, задумчиво соединяя подушечки пальцев между собой. Так же медленно, словно неохотно, усаживается в кресло, успокаивая руки на широких подлокотниках. — Он мой. Ты умрешь только за то, что коснулся его. Тебе не понравится твоя смерть. Он безупречен. Его не портит ни замызганная кровью рубашка, ни смятые брюки, звенящие расстегнутым ремнем. Голос наполнен ленивым спокойствием, тверд — и поэтому страшен. Неторопливо сплетает длинные изящные пальцы и смотрит холодно мне за спину. А я неожиданно понимаю, насколько сильно он напряжен. Это невозможно прочитать по его внешне расслабленной фигуре или мерному голосу. Я не знаю, откуда у меня такое понимание. Но сомнений нет. Быть может, его выдают чуть подрагивающие пальцы или маленькая капля пота, медленно скатывающаяся по небритой скуле, но скорее потемневший взгляд, направленный мимо. А еще я вижу, что несмотря на напряжение, разлитое в воздухе, эта ситуация его заводит. Выпирающая ширинка штанов чересчур откровенно говорит об этом. Неужели даже от смерти, если сейчас захлебнусь кровью, он получит удовольствие? Тяжелое дыхание за спиной. Владу сложно удерживать меня — я слишком грузный для тощего пацана. Мне тяжело поддерживать равновесие — я устал. Не могу даже переступить. Приходится балансировать на отбитых коленках, ища опору в оттягивающих голову прядях волос и тонкой грани стекла. Наверное, отчаяние чересчур ясно отразилось на лице, когда, зажмурившись, качнулся устало, со страхом ожидая вспышки яркой боли. Но за спиной слышится нервный смешок, лезвие по-прежнему пляшет на коже, но давление ослабевает: — Я думал, у таких, как ты, нет слабостей. Почему-то, даже стоя на коленях, хозяин не выглядит униженным. — Теперь оружие… медленно, — Влад беззастенчиво приседает, прячась за моей спиной, когда, вытаскивая ствол из кобуры, тот медлит лишь долю секунды, грея рифленую рукоять в ладони. Кладет на пол — и пистолет скользит вперед, ударяясь в мои колени. Не верю происходящему. Он сдался? Это немыслимо! По всем законам жанра он должен был пристрелить нас обоих. И был бы прав. Почему? Пытаюсь поймать его взгляд, но он не смотрит. Словно меня и нет в этой комнате. Сложив руки за голову, стоит, спокойно повернув голову в сторону, будто происходящее его не касается. Влад истерически смеется, ослабляя хватку. Сползаю безвольно на пол. Спасен?!

***

— Развяжи, — хриплю за спину, но пацан, опьяненный радостным возбуждением, словно и не слышит. Торопливо схватив оружие, дергает рычажок предохранителя, направляя ствол на врага. — Что, съел, сволочь? Не дождетесь, я вас всех переживу, суки! — голос звенит радостным возбуждением. — Влад, развяжи… Торопливо ухватив свои штаны, забивается в дальний угол, натягивает неловко, судорожно дергая упрямую ткань, не выпуская оружие из рук. Нервный взгляд мечется между наших фигур. — Развяжи, прошу… — я уже не помню, как долго я в таком состоянии: связанный, грязный, измученный. Неужели свобода! Подтягиваю под себя колени, приподнимаясь, старательно не глядя в сторону хозяина. Бывшего хозяина. Не верится, что этот кошмар может закончиться. Еще несколько шагов — и свобода. Свобода! Надо взять машину: она должна быть в гараже. Найти ключ, возможно, деньги. И гнать, гнать как можно быстрее, наматывая километры прочь. Все равно, куда, главное, прочь. — Быстрее, Влад… И складываюсь пополам, как рыба, широко разевая удивленный рот, не сумев вздохнуть. Мне даже не больно. Просто воздух внезапно закончился, будто перекрыли вентиль. И картинка меркнет, превращаясь в черно-белое замедленное кино. Мотор, камера! Включается окружающий мир. Боль взрывается в животе мучительным спазмом. Громко всхлипываю, пытаясь тянуть густой воздух непослушными губами, сворачиваясь в дрожащий отчаянный ком. Пацан смеется, наклоняясь к лицу, заглядывая в прищуренные болью глаза. Рот шевелится, не слышу — в ушах звон. Трясет стволом перед самым лицом. Глаза возбужденно сверкают. Я не верю. А он очередным пинком вбивает злость и напряжение. Наматывает цепь на кулак и, упершись коленом в спину, дергает, приподнимая голову: — …Хочешь, оприходую твоего сученка прямо на твоих глазах?.. — звук внезапно включился. — Тебе понравится? — он лихорадочно смеется. Пытаюсь поймать безразличный взгляд хозяина. Понравится ему? Думаю, да. Ему же приятно доставлять мне боль. — Зачем? — едва сиплю. — Я такой же, как ты! Я пленник! — кашляю надсадно. Никак не могу понять, для чего он делает это. Повернувшись, пытаюсь заглянуть в его лицо. — Зачем? Я здесь не по своей воле, — дышать тяжело. Он, наверное, не понял. Не разобрался в ситуации. Я не верю. — Отпусти… прошу… Я уйду… Я не буду тебе мешать. — Май, заткнись, — хозяин впервые бросает на меня быстрый взгляд и, досадливо поморщившись, отворачивается. Но меня уже не остановить: свобода была так близка, так реальна. В мечтах я уже мчался по заснеженной полосе дороги, петляющей между заботливо укутанных белым вековых елей. Я ехал домой: в свой город, в свою квартиру, к своей Настюхе. У меня чуть ли не слезы на глазах, когда представил, как зайду. Она же не ждет меня, не верит, думает, умер. Нет, я не могу снова смириться. — Я прошу… Я отдам тебе все. Все, что есть. Машина… квартира… есть деньги, немного, но я найду… я займу… Пожалуйста, отпусти. Сними наручники. Ты меня больше не увидишь. Только руки… Позволь мне уйти… Влад с любопытством слушает, возвышаясь надо мной, лишь изредка бросая быстрые настороженные взгляды на стоящего на коленях человека. Роняет, толкнув ногой в грудь: — А ты забавный… — рассматривает лицо, стирает кровь с разбитой брови, с губ, касается полоски шрама на скуле. — Я смотрю, твой хозяин любит погорячее, — пренебрежение сквозит в голосе. «Не отпустит — убьет», — ледяным ветром в голове. — Прошу тебя… — выдыхаю отчаянно, — я все сделаю. Помоги. Давай сбежим вместе… Вместе легче… В гараже машина. Я покажу! Задумчиво проводит дулом по губам. А меня едва не подкидывает, обжигая стремительным чувством дежавю. «Все повторяется, это уже было», — осознаю с горечью. — Мы уйдем. Обязательно уйдем, — горячие пальцы успокаивающе касаются груди. Прикосновение выходит липким, влажным, похотливым — наверное, у меня разыгралась фантазия, но возникло чувство, что он пробует меня на вкус. Ухмыляется, видя мою гримасу. — Я обязательно помогу тебе, — почему-то горячий шепот на ухо напоминает шипение ядовитой змеи. — Только свобода — дорогое удовольствие. За нее надо платить. — Я все отдам. Все, что есть, только скажи, — отчаяние сменяется надеждой, и наоборот. Неужели получится? Неужели все закончится? Верю и не верю. — Развяжи… — Май, тебе не следует идти с этим человеком, — голос хозяина заставляет вздрогнуть, оглянуться, вырвавшись из ядовитого дурмана надежды. Он снова не смотрит, упрямо опустив голову, словно на полу есть что-то интересное. — К тому времени, как я найду вас, ты будешь уже мертв. — С-с-сука! — Влад вскакивает, злобно свистя, замахивается, будто собирается ударить его, но несмотря на оружие явно опасается подойти ближе. Движения резкие, дерганные. Потная челка разлетается мокрыми сосульками, когда раздраженно мотнул головой. Чувственный рот искажен злобной гримасой. Замирает, целясь прямо в голову — руки почти не дрожат. Хозяин словно и не замечает нависшей опасности. Он по-прежнему не смотрит ни на кого из нас. Застываю, приподнявшись на одно колено, напряженно глядя на них. Нутро сжимается болезненной дрожью, не могу вздохнуть, словно гигантский кулак стискивает грудную клетку, и я не знаю, чего хочу больше: чтобы он выстрелил или чтобы опустил пистолет. Парень медлит, но все же опускает оружие, возвращаясь ко мне. Садится сверху на бедра, лоб поблескивает бисером пота. Рука обвивается вокруг шеи почти нежно, но захват, которым вцепился в холку, тверже металла. Приближает свое лицо, низко склоняясь, глядит пронзительно, поводя стволом по виску. Щекочет дыханием ухо: — Ты даже не представляешь, как хочу всадить пулю в твой висок. Чтобы бух — и кровавая каша со сгустками мозгов на полу. Я уверен, это причинит ему боль, почти такую же, как он причинил мне, — в голосе неожиданно сквозит глухая тоска. — Но я не такой. Я не буду убивать. Он не заслужил быстрой смерти. Он будет жить с этой болью, медленно выгрызая сам себя. Так же, как придется жить мне. Только нам надо убежать. Ты пойдешь со мной? Нерешительно киваю головой. О чем он? — Мы сбежим вместе, — смотрит внимательно, будто проверяет мою решимость, — возьмем тачку и уедем. Так далеко, как только сможем. — Я все сделаю, — я не понимаю, чего он добивается, но согласен на любые условия, лишь бы вырваться из этого места. — Но свободу надо отработать, — продолжает уговаривать меня, задумчиво поглаживая подушечками пальцев мою грудь, впрочем, не убирая ствол от виска. — Поцелуй меня… Я даже вздрагиваю от неожиданности, широко распахнув глаза, недоверчиво смотрю на него. Зачем? Кошусь невольно на хозяина, но он не дает. — Смотри на меня… — не позволяет повернуть голову, ухватив за волосы, — только на меня. Ты должен сделать это. Пусть это будет платой за свободу. Можешь закрыть глаза, мне все равно. Можешь представить на моем месте кого угодно, но сделай это красиво. И я освобожу твои руки. Чего он хочет? Зачем это представление? Нерешительно хмурю брови. Что делать? Вздыхаю глубоко, набираясь смелости, словно перед прыжком в ледяную воду. Мне совсем не нравится его предложение, но я не могу упустить свой единственный шанс. Я справлюсь. Все, что мне надо, — коснуться этих красных припухших губ. «Которые только что сосали твой член», — язвительный голос в моей голове просыпается как всегда не вовремя. «Он освободит меня, — нерешительно убеждаю сам себя, — снимет эти чертовы наручники». Нервно кусаю губу. Надо только поцеловать. Это же так просто! Парень улыбается снисходительно, глядя на меня, но не торопит, словно понимает мои терзания. Заглядываю в его глаза. Зеленые, красивые, обрамленные пушистыми ресницами и застывшие, будто мертвые. Зрачок — маленькой холодной точкой. Но почему в тот момент, когда я страстно, всем существом хочу поверить, я настойчиво слышу фальшь? Во всем: в тихом, вкрадчивом голосе, в его гибкой, чересчур гуттаперчевой фигуре, в холодных, будто бы и не живых глазах. У меня нет к нему ни капли доверия. Но похоже, выбора тоже нет. — Поцелуй, Май, просто поцелуй. Тянусь нерешительно к его лицу. Он тихо смеется, запрокидывая голову. Неловко толкаюсь губами туда, куда сумел дотянуться: прямо во впадину на бледной груди. Он вздрагивает, ощущая прикосновение, доверчиво подается навстречу. Кожа гладкая, горячая, но едва сдерживаюсь: неприятный запах щекочет ноздри. Не сильный, но какой-то… чужой. Пахнет сладким парфюмом, потом, страхом, похотью и ложью. Запах давит на нервы, вынуждая напряженно застыть. Закрываю глаза, с трудом удерживаясь, чтобы не отстраниться. От волнения щеки пылают огнем. Я должен! Он сам льнет ко мне, ласкает нежно, словно любовник, пальцы ловко скользят по спине, наткнувшись на шрамы, ползут по отметинам на коже, изучая их. Противно: прикосновения жаркие, липкие, потные. Тяжело дышу. «У него всегда прохладные пальцы, — невольно приходит на ум, — и губы». Едва не закашливаюсь, осознавая свои мысли. — Думай о свободе, — шелестящий шепот не дает расслабиться. — Скоро мы уедем отсюда. Поедем, куда скажешь. Ты можешь сам сесть за руль. И гнать так быстро, как только захочешь. Прочь отсюда. Думай о свободе, Май. Она близко. Он сам направляет меня едва заметными движениями руки, запутавшейся в волосах. Мягко и незаметно подталкивает к соску. Обхватываю осторожно губами, боясь причинить боль. Но он лишь мычит, склонив голову к моему плечу. — Хорошо… продолжай, — хрипло отдает приказания. Облизываю пересохшие горячие губы, я напряжен, словно иду по минному полю. Аккуратно подцепив звякнувшее колечко зубами, боязливо тяну. Потом снова языком. — Шея и рот… — следую тихим указаниям, обреченно зажмурившись. Скольжу поцелуями по ключицам вверх, по шее, мимолетно касаюсь острого кадыка, а после слепо тыкаюсь в губы. В душе буря, сердце стучит, в ушах гремит, меня не оставляет мысль, что я совершаю ошибку. Глупую неисправимую ошибку, но я старательно выполняю тихие указания. Потому что выбора все равно нет, а отступать уже поздно. Неуклюже коснувшись его губ, замираю, не зная, что делать дальше. Но он включается, помогая, страстно вклинивается языком мне в рот, прижимая мою голову к себе. И отстраняется так порывисто, что тянусь за ним по инерции. — Молодец! — произносит на грани слышимости, улыбаясь. Заботливо стирает повисшую серебристую нить слюны на моей губе. — Хороший экземпляр, — поворачивает голову к хозяину, — страстный, живой. Из него вышел бы толк, правда? Жаль убивать.

***

— Ты обещал… — шепотом — на большее не хватает сил. — Ты же обещал! — захлебываюсь возмущением. Заходит за спину, дергает за хвост, вынуждая подняться на колени. — Май… — голос дрогнул. Поворачиваюсь нервно. Теперь хозяин не отрывает от меня мучительного взгляда. — Май… Я не знаю, что он хочет сказать, но от его пронзительного зова сердце пропускает удар, жаром обжигает щеки. Вздрагиваю, когда в затылок упирается ледяная твердость ствола. — Ты все равно не сможешь дать ему то, что могу дать я… — голос Влада звучит насмешливо, — свободу… Зажмуриваюсь отчаянно, втягивая голову в плечи… Тишина осязаема. Она бесконечна и нерушима. Наплывает жарким душным облаком, окутывает так плотно, словно оказался во влажной утробе огромного зверя. И попав под ее чары, трусливо мечтаю остаться здесь навсегда. Потом приходит осознание гулкого мерного шума. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять — так стучит мое сердце. Время остановилось, секунды растягиваются в вечность, минуты невозможно охватить воспаленным сознанием. Но нахожу в себе силы взглянуть на своего хозяина. Что-то говорит: губы шевелятся — не слышу. Напряжен, как пружина, яростно смотрит мне за спину, медленно и плавно опираясь на одно колено, приподнимается с пола. Взмах рукой… быстрый, почти невидимый. Движения завораживающе точны и красивы. Я даже успеваю подумать, что, наверное, в действительности все происходит намного быстрее. Из липкого киселя страха меня вырывает оглушительный крик над ухом — припадаю грудью к полу, затравленно оглядываясь. Влад воет, сползая вниз, жалко скрючившись и обхватив окровавленное запястье: — Су-у-ука, как больно… — хнычет он, снова превращаясь в испуганного пацана. Клинок! Я совсем забыл про нож! Влад скулит, прижимая руку к груди, и мне искренне его жаль, потому что хозяин, встав в полный рост, шагает к нему. — Стой… — слабый голос дрожит паникой, — стой… — быстро, извиваясь как ящерка, ползет к дальней стене, нащупывая ускользнувшее оружие. Вжимается в нее спиной. — Стой! — пистолет пляшет в левой руке, глаза огромные, испуганные. Он никак не может выбрать цель. Дуло потерянно прыгает между нами. Хозяин делает шаг. — Сука, стой… — он едва не плачет, всхлипывает болезненно и, стискивая зубы, цепляется в рукоять окровавленным запястьем второй руки, зажмуривается. Негромкий хлопок, упруго толкнувшись в кирпичные стены, заставляет напряженно замереть. Хозяин зло щерится, на мгновенье покосившись на меня. Я ошарашено смотрю перед собой на испуганного бледного пацана, зажавшего смертельной хваткой пистолет с длинным цилиндром глушителя. Все еще ощущаю порыв ветра на щеке и тихий посвист пули, словно сама смерть прошептала на ухо о скорой встрече. Смотрит зло, но, кажется, не видит — глаза полны слез. — Я убью… убью этого сученка. Еще один шаг — и убью… — голос отчаянно дрожит, но для колебаний не осталось места. Он выбрал цель — оружие направлено на меня. Прятаться негде, поэтому просто сажусь на колени, выпрямляя спину. Смотреть страшно, но отвернуться нет сил. Я просил смерти? Глупец! Стоило ощутить ее тихую поступь так близко, и все мое существо выворачивается наизнанку. «Жить!» — стучит в ушах. Как угодно. Я пойду на все, выполню любую прихоть, совершу любую глупость — только жить. Захлебываюсь эмоциями. Я хочу дышать. Хочу чувствовать. Хочу видеть, ощущать. Я сделаю все что угодно! Все вытерплю! Все… кроме смотрящего прямо в лоб черного дула пистолета. Хозяин замирает, оценивая ситуацию. Теперь он чуть впереди, всего на два шага ближе к Владу, чем я. — Ты все равно убьешь, я знаю, — парень загнанно дрожит, кровь черной сеткой окрашивает локоть, капает на пол. Но он еще крепче сжимает оружие. — Убьешь так же, как Кольку, — шмыгает носом, — но я отомщу, — во взгляде обреченность, слезы блестят на щеках, но он улыбается. Яркая натянутая улыбка на бледном, практически белом лице выглядит устрашающе. — Око за око… Обреченно закрываю глаза, беспомощно замерев. Отчетливый хлопок, удар… Тяжесть чужого тела. Жаркое дыхание на лице. Плечо болезненно немеет. Хозяин порывисто дышит, придавив собой к полу. — Идиот… — шепчет с чувством, мимолетно глянув. Горбится, приподнимаясь, и зло шипит сквозь оскаленные зубы. На плечо упала горячая капля, еще одна и еще. Слабо шевелюсь под ним, немо разевая рот. Мне надо сказать. Обязательно рассказать, как сильно я хочу жить. — Лежать! — командует резко, косясь за спину, и рывком, с силой толкнувшись о грудь раскрытой ладонью, отпрыгивает в сторону.

***

Пространство расплывается кляксами, стекает ошметками потолка и стен, скручивается водоворотами темноты и света, корчится криками и стуком сердца. Я здесь — со страхом прислушиваюсь к звукам борьбы, и уже там, где кто-то нудно и монотонно зовет, вырывая из темноты: — Май… Май… — настырно и раздражающе. — Май, очнись… Я не хотел… Мне важно узнать, чем закончится борьба. Шум возни, выстрелы тихими хлопками, жалкий вскрик холодом по спине — страшно. Но еще страшнее тишина, наступившая после. — Май, ты слышишь меня? Май, очнись! Жесткая поверхность дубового стола под щекой, воздушные шарики светильника, полоска света… Но одновременно поблекшие, словно рисованные кирпичные стены. Кошмар не желает отступать. Хозяин нависает сверху, занимает собой все пространство. Он кажется мне гигантом. Сгорбленная спина касается потолка, загораживая свет, все помещение, весь мир. Вместо лица — черная тень. Красный густой ручеек стекает по руке, змеится по запястью, обвивает пальцы, капает на пол. Мне надо успеть, надо объяснить ему все, что понял за короткое мгновенье, когда пуля свистнула, обдав ледяным дыханием смерти. Но чем ближе он подходит, чем выше приходится задирать голову, тем сложнее вдохнуть — снова сдавило грудь. Слова, только что теснившиеся в черепной коробке, трусливо разбежались — в голове пустота. — Су-у-у-ка… — тянет он, и я панически замираю, узнавая с трудом сдерживаемую ярость. Не успею. Снова чувство непоправимой ошибки. — Су-у-у-ка… И меня накрывает с головой. Я ору так, как не орал никогда в жизни. Все, что накопилось: весь страх, боль, отчаяние — прорываются наружу в неконтролируемом вопле. — Заткнись… — плескает в лицо жидкость из чудом не разбившейся бутылки, заливает прямо в глотку, тяжело нависая. Кашлю, захлебываюсь, плююсь, но снова ору. Где-то краем сознания понимаю, что бессмысленно, но не могу остановиться. Словно со стороны гляжу на себя. «Заткнись, заткнись, заткнись…» — речитативом пульсирует в ушах. Ору, когда бьет по лицу, стараясь заглушить меня, когда рычит, матерясь и пиная злобно, когда зажимает на кровавом кресле, нависая сверху. Ору даже тогда, когда забивает в рот оторванный рукав собственной рубашки. Приглушенно мычу, когда зло заматывает кляп скотчем. Задыхаюсь, не помня себя. Рвусь прочь: пространство — лишь тонкая пелена. Туда, где совсем рядом — голос, полный сожаления и тревоги: — Май, я не хотел, Май… Жизнь — осколками, путаюсь в чувствах, во времени, в пространстве. Я даже не уверен, что еще жив. Быть может, это мой персональный ад. Вклеиться между двумя мирами и чувствовать все разом. — Ты… ты… — грубые толчки сотрясают тело. Он дуреет от запаха крови, от моей беспомощности, от страха, от крика, заглушенного окровавленной тряпкой. — Гаденыш… — рычит, даже не пытаясь контролировать свой гнев, подминает под себя, трясется всем телом, как одержимый. — Сдохнешь здесь, сука! Ты же сам… тварь! Сам! Я видел! Откуда столько злой горечи? Холодные жесткие пальцы тянут, ухватив за подбородок, выволакивают из вязкой тьмы: — Май! Май! Слышишь меня? Открой глаза… Мутный овал лица, мягкий солнечный свет, и никаких кирпичных стен. — Я не хотел… — звенит цепью. — Я все исправлю… — матерится хрипло, не зная, с какой стороны подойти. Режет веревки на ногах, освобождает локти. Единым прыжком взбирается на стол, тянет цепь, напрягая мышцы. Кряхтит, упираясь ногами, — на серой фуфайке проступают темные пятна. Стол скрипит, но не выпускает гнутый гвоздь. — Блядь… — звучит растерянно. — Я не хотел… я сорвался… — столько сожаления в голосе. Опускается на колени прямо на стол, пальцы ныряют под ошейник, оттягивая душное кольцо. Узкое лезвие касается стертой кожи — едва дышу. Режет тугой брезент. Скулю неслышно. Прохладные пальцы моментально касаются щеки. — Терпи… терпи… еще немного, — отбрасывает в сторону огрызки ошейника. Прохладный воздух неприятно холодит содранную брезентом полоску. Снова ругается, разглядывая рану на шее. — Потерпи… — спрыгнув со стола, подтягивает к краю, аккуратно переворачивает на спину и замирает. Облизывает пересохшие губы и, закусив нижнюю, тянется пальцами. Взгляд… не передать словами. В его зрачках отражение безумия, словно сейчас все начнется сначала — и он снова готов разложить меня на этом столе и трахать до потери сознания. От его взгляда — мурашки по спине, нестерпимо хочется сжаться, уползти, забиться в дальний угол, стать маленьким и незаметным. Он не дает — растопыренная пятерня пригвоздила к столу. Прячу глаза, забывая дышать. Страх дрожью проходит по груди. Только не сейчас — я не выдержу. Прохладные пальцы касаются припухших, покрасневших сосков. Подцепляет неуклюжую цепочку соединенных между собой булавок, тянет, так что невольно выгибаюсь, избегая горячей боли. Подчиняясь металлу, пронзившему плоть, мычу умоляюще, мотнув беспомощно головой. Громко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, подавшись вперед, но, на мгновенье взглянув в мои расширенные от ужаса глаза, отдергивает руку, словно боится не сдержаться. — Я… — откашливается, возвращая звучание охрипшему голосу, с трудом отводит взгляд от пронзенных булавками сосков, — сейчас освобожу твои руки… но… не смей. Ты слышишь? Не смей снимать! — дожидается моего судорожного кивка. Дергает за бедра, свозя на край стола, так что сам оказывается между моими разведенными ногами, возвышаясь надо мной. Склоняется, ловко и осторожно отсоединяя лишние булавки. — Ослушаешься — накажу! — предупреждает, аккуратно поворачивая на бок. Шипит на ухо, расстегивая наручники. — Свяжу так, что шелохнуться не сможешь, — осторожно открывает стальные кольца. — Будешь лежать и ходить под себя, пока пирсинг не врастет в твое тело. Подвываю, не сдержавшись: наручники словно вплавились в запястья, срослись с ними — с трудом отцепив, отшвыривает их в сторону. Хмурится, разглядывая опухшие изрезанные руки. А я уже плыву, прижавшись щекой к деревянной столешнице. Ненавистный запах сосны обволакивает успокаивающим дурманом. Закрываю глаза. Кажется, ничто не может удержать меня на этом свете. Но еще чувствую прохладные губы, коснувшиеся лба. — Спи, я позабочусь о тебе, — нож кольнул щеку, срезая скотч. И уже во сне, на грани сознания: — Мне жаль… такого не должно было произойти.