Prediction

1539 год, февраль. Семендире. — Не догонишь! Не догонишь! — по улице разносился звонкий детский крик. Мальчишка, лет пяти-шести, бежал вдоль забора парка, сжимая что-то в кулаке. За ним несся другой, только получше одетый. — Яхья не догонит меня! Еще несколько мгновений назад Малкочоглу Яхья, пробравшись в покои отца, показывал другу странное письмо, которое нашел в одной из шкатулок, а теперь уже мчался за ним по парку, потирая ушибленный затылок. Кто знал, что этот сын Касыма-эфенди окажется воришкой? В ход шли угрозы и попытки вразумить приятеля, но тот лишь увеличивал расстояние с каждым разом. В нарядной одежде бегать крайне неудобно. Что ж, подумал Яхья, подбирая с земли камешек. Это последний шанс вернуть письмо. Меткий бросок — что-что, а в этом у сына Ахмед-бея не было соперников — в своем столь юном возрасте он уже научился отлично попадать камнем в задуманную цель. И сейчас оставалось лишь подойти к упавшему и забрать у него украденное. — Я все расскажу отцу, — еще раз пригрозил он, стукнув мальчишку по голове. — Убирайся отсюда и больше не смей тут появляться. — Да что он сделает-то? — захохотал обидчик. — Джем-эфенди сказал, что твой отец совсем не знает, как управлять санджаком! — Убирайся немедленно, — грозно проговорил Яхья и топнул ногой. Забрав письмо, маленький Малкочоглу поспешил в дом. Отец — что с ним стало, как сейчас не хватает его поддержки, его плеча. Как рано пришлось повзрослеть. И дядя уехал по долгу службы. Душу грела лишь мысль о том, что где-то далеко-далеко есть таинственный некто Эмин. Тот самый, что из письма. Иногда Яхье казалось, что он и действительно существует. Только очень занят, поэтому не может приехать. Каждый раз перед сном маленький Малкочоглу молился Аллаху о том, чтобы они с Эмином поскорее встретились. Хотя бы на один день. Отъезд брата совсем не пошел на пользу Ахмеду. Он лишь сильнее замкнулся в себе, и его совсем не волновал факт того, что Яхья теперь остался в этом мире почти совсем один. Присутствие сына лишь напоминало о боли и горечи утраты. Еще меньше Ахмеда интересовало управление санджаком. Он давно перестал принимать в этом активное участие, будто со смертью жены похоронил и себя заживо. Вот и сейчас он лишь в очередной раз сидел в одних из покоев дворца в Семендире и смотрел в окно потускневшими глазами. Хлопнула дверь — наверно, ага принес еще вина. Нет, это пришел Яхья. Непоседливый ребенок. Глядя на него, Ахмед вспоминал брата — такой маленький, а уже умеет принимать решения и дерется саблей, как взрослый, пусть она пока и деревянная. И сейчас в его голосе слышится что-то знакомое от Бали. Так он когда-то до отъезда тоже пытался вразумить Ахмеда, направить на верный путь. Не получив желаемого ответа на свои вопросы, Яхья покинул покои. Отец совсем не хотел его слышать, и у мальчика оставался единственный шанс вразумить его — отыскать своего учителя письма и написать в столицу Повелителю письмо с просьбой найти дядю Бали и вернуть его в Семендире. Пусть он наведет тут порядок, раз отец так обессилел. *** 1539 год, ноябрь. Стамбул. — Рисуй сейчас же! — Сюмбюль-ага чуть не выронил перо от очередного крика своей рыжеволосой госпожи. — Если ты не соврал и прекрасно запомнил этот амулет, то получишь щедрое вознаграждение. И что султаншам только в голову ни придет, подумал Сюмбюль, и, вжав голову в плечи, попытался снова представить, что там, в полутьме догорающих свечей ночной таверны, блестело в руке Малкочоглу. И зачем, зачем он только сказал, заикнулся об этой вещице, болтая с одной из служанок? Ведь во дворце и у стен есть уши. А особенно от Хюррем Султан ничего не утаишь: после того, как гаремом стала управлять она, многое изменилось. Уехали шехзаде Мустафа и его мать, умерла валиде Хафса, не стало и Дайе-хатун. Ветер переменился — теперь Хюррем Султан требовала, чтобы все сведения — вплоть до любимого блюда и напитка — о жителях дворца, пашах, визирях ей непременно докладывали. Она хотела знать все до мельчайших подробностей. И видимо, кто-то счел нужным сообщить то, что у Малкочоглу есть некий амулет якобы от темных сил. Круглая серьга, без каких-то вычурных камней и украшений и причуд, какие так любят султанши и каких никогда не видать простым девушкам из ташлыка. Склонившись над листком, ага старательно вырисовывал все дужки и точки, какие смог запомнить. — Это он и есть? — Хюррем Султан приподняла бровь, глядя на рисунок. — Молодец, Сюмбюль, ты заслужил награду, — кошель с золотом тут же оказался в руках аги. — А теперь оставь это мне и ступай. Благодарю тебя. Картинка медленно начинала складываться. Никакой это не амулет от темных сил, а подарок Айбиге-хатун. И Хюррем Султан прекрасно знала, у кого сейчас находится второй такой же. А в это время Бали-бей, покинув покои Повелителя, шел по одному из коридоров дворца, сжимая до боли в пальцах футляр с письмом. Уйти, поскорее уйти, уехать отсюда подальше куда-нибудь, где не найдут его никакие воспоминания о прошлом. Только что султан Сулейман распорядился о его отъезде в Семендире, где, по его мнению, дела идут из рук вон плохо. Что же, остается только попрощаться с друзьями и на следующий день уже покинуть столицу. — Знаешь, Насух-эфенди, — Малкочоглу отставил в сторону недопитый бокал, — я порой думаю, что давно уже умер. — Да что ты говоришь, бей? Много ль ты знаешь о смерти, — мрачно отозвался друг. Шедшая мимо танцовщица хотела было усесться к нему на колени, но Насух жестом показал, что не желает этого. — Ты потерял свою невесту, но жизнь на этом не должна кончаться. — Знаю, знаю, — кивнул он, — да только что с того? Когда я потерял дорогую мою Армин, Айбиге-хатун вернула меня к жизни вновь. Но и ее Всевышний забрал. Не позволил даже проститься с нею. — Видно, нам с тобою, бей, не везет в любви, — усмехнулся Насух, стерев остатки еды с усов. Малкочоглу что-то слышал о его некой Садыке, в которую друг был влюблен до беспамятства. А она оказалась подосланной венгерской шпионкой и лишь пользовалась его чувствами, когда это было выгодно. И о свадьбе с гаремной калфой тоже слышал — вспомнив сейчас эти истории, бею показалось, что не так уж и плохи дела, как ему кажется. Вдруг в таверну вбежали двое мальчишек — дети одного реиса, они тут частенько бывали, когда корабль их отца стоял в порту. Рыжий, еще совсем маленький, не слушая старшего брата, носился мимо столиков, оглашая все заведение громким смехом и что-то пряча в маленьком кулачке. Черноволосый — тот, что постарше — пытался догнать и угомонить братца, всячески уговаривая прекратить эти шалости и вернуть какой-то амулет. Усмехнувшись, Бали-бей, наконец, дождался удобного момента, схватил рыжего шалуна поперек туловища и ловко усадил к себе на колени. Тут же к нему подбежал брат и отобрал зажатый в кулачке амулет, отчего малыш разразился громким плачем. — Что случилось, эфенди? — у столика тут же появилась одна из танцовщиц. — Дайте мне ребенка, — она обратилась к Малкочоглу, — я знаю, как с ними обращаются. Уже через минуту маленький рыжий непоседа уплетал лукум, сидя на коленях у танцовщицы. Насух и тот второй мальчик с интересом разрисовывали лист пергамента. А Бали-бей все наблюдал за ним: черные, как смоль, кудри, карие глаза, озорная улыбка — все это напоминало ему в юнце что-то знакомое. Раньше он этого не замечал, а теперь удалось рассмотреть. Внезапно в дверях таверны показался тот самый реис — отец мальчишек — с сопровождением, и решительно двинулся к столику. — Что я сказал тебе, Эмин? Ты обязан был смотреть за младшим братом, а не устраивать игры на улице! — не церемонясь, пират схватил ребенка за руку и сильно ударил по спине. — Я не виноват, отец, — вцепившись в подол черного кафтана реиса, заговорил Эмин. — Это Мехмед, он украл мой амулет и сбежал. Обещаю впредь быть внимательнее, и такое более не повторится. По его виду было понятно — дома ждало суровое наказание. Мурад-реис — а это он и был — не отличался добрым характером и сдержанностью. В порту ходили слухи о его жестокости. И теперь Малкочоглу и Насух в этом убедились. — Конечно, сын, не повторится. Мехмед больше не заберет у тебя этот амулет, — наклонившись к ребенку, пират сдернул с его шеи подвеску и, ехидно ухмыльнувшись, бросил танцовщице. — Носи на здоровье. Подарок от Мурада-реиса, — после чего, забрав рыжеволосого Мехмеда и Эмина, поторопился к выходу. Еще долго посетители не могли прийти в себя. Если раньше эти детишки забегали сюда ненадолго и так же быстро исчезали, то сейчас все было по-другому: сам реис заявился сюда. И хорошо, что его дружки погром тут не устроили. И как его сам султан Сулейман терпит — наверно потому, что его корабли всегда привозят в империю много товара. Первой подала голос танцовщица: — Красивая подвеска! Вам нравится, эфенди? — она примеряла ее и на шею, и на руку. — А, по-моему, я ее уже видела где-то. Повернувшись, Бали-бей сперва хотел высказать обычный комплимент, но затем, приглядевшись, сильно изменился в лице. — Насух-эфенди, скажи мне, — удивленно произнес он, разжав, наконец, ладонь, на которой лежала точно такая же серьга, — ты веришь в чудеса? — О чем ты, бей? — тот чуть не подавился, отхлебнув из бокала. — Чудеса, да еще и с нами? Вряд ли такое возможно. — Вот и я так думал. Дай, — Малкочоглу выхватил из рук их собеседницы подвеску и положил на ладонь рядом с серьгой. — Смотри, Насух-эфенди. Если это две одинаковые сережки, то чудо только что произошло. — Да, они одинаковые, — усмехнулся Насух. — И что? Или… стой, а это тебе не Айбиге-хатун подарила? Не может быть, бей! Ты что, всерьез думаешь, что она жива? Шепнув танцовщице уйти из-за столика, Малкочоглу все же решился рассказать другу то, что так долго скрывал. Все, что связывало их с Айбиге, теперь стало явным. В последнем лишь он сомневался — жива ли она до сих пор. Этот вспыльчивый пират мог давно ее убить. Да и если жива, то вряд ли после стольких лет она до сих пор все еще его помнит. — То есть… этот Эмин не сын реиса? — слова Бали-бея все больше удивляли Насуха. — Теперь мне ясно, почему он с ним так обращается. Да и непохожи они совсем. А второй — вылитый он. Но чего ты хочешь, бей? Если та хатун и жива, то реис, как и положено, уже давно на ней женился. Он не отдаст тебе ее. — Я заберу Эмина, — твердо сказал Малкочоглу. — Все же он мой сын и должен жить с отцом.