Сгусток твоих проблем

Очередное утро, ранее, на улице ещё темно, и их небольшой город только-только просыпается, а Якап уже на ногах, он поправляет свои чёрные, как смоль, штаны и отдёргивает отцовскую майку, а на сковородке перед ним запекается и жарится в масле очередная лепёшка. Только он складывает все лепёшки на тарелку, а тарелку ставит на стол, как наверху раскрывается дверь, и тяжёлые шаги движутся в ванну. Парень вздрагивает. Со смерти матери прошёл год, и, казалось, здесь смерть - это не такое уж и жуткое пришествие, даже обыденное, но его отец всё ещё злится каждое утро, не найдя своего старшего брата в их доме. Его тяжёлые шаги спускаются вниз, его сапоги с каблуками стучат по полу, а его лицо устало, устало, видимо, уже от этой жизни. - Доброе утро, - бросает Якап садящемуся за стол отцу, казалось бы, вполне нормальный жест с его стороны, вполне обыденный для каждого утра. Кипит чайник, и скелет выключает его, тут же наливая чашку ароматного кофе и ставя её перед Папайрусом, что фыркает, рассматривая своё отражение в тёмной жидкости. - Иди нахуй, - огрызается он, отпивая из поданной ему кружки и принимаясь за завтрак. А его сын, навалившись на столешницу, так же намешивает себе кофе, но не такого крепкого, разбавив его молоком. - Как ты? - словно пропустив ругательство в его сторону, Якап мельком улыбается и смахивает искусственные волосы краденного парика, получше прикрывая круглую большую, как у матери, глазницу. Чтобы отцу было немного легче, нужно сократить количество вещей, что напоминают об не такой уж и давней, если подумать, смерти. Просто сам Якап - это уже одно большое напоминание, и он постарался сделать так, чтобы стать как можно меньше похожим на мать. Глазница была всем, что он мог исправить. Ростом он был всё ещё меньше на голову, чем Папайрус, но сам по себе был худым, кости были хрупкими и даже тонкими, почти как у женского скелета. На этом сказались и прекращённые тренировки, Главе Королевской Гвардии просто было уже не до этого. В общем и целом, парень стал новой домохозяйкой, с исключением на школу. После неё его хотели зачислить в Гвардию, пока что на обучение, а там, как пойдёт. - Херово, - в очередной раз буркнул Папайрус, такой потасканный, такой измученный с виду, из элегантного и смертоносного орудия убийства превратившийся в вечно убитого пьяницу, вечно с сигаретой в зубах, вечно на нервах. Можно сказать, оба скелета переняли что-то от их общего родственника, от их общей печали. Подняв взгляд на сына, Папс остолбенел, отставляя в сторону кофе. Он медленно поднялся из-за стола и направился к уже допившему свой мелкий завтрак юноше, попутно стаскивая с себя шарф. И с каких пор его собственный сын стал таким до ужаса притягательным? С каких пор отчаяние захлестнуло его с такой силой и мощью, что сейчас он наконец решился на очередной переломный шаг в его жизни? И есть ли ему, что ещё терять сейчас? Он крепко сжимает предплечья ничего не понимающего Якапа, сводя его руки вместе, связывая их кроваво-алым шарфом, пролезая между ними и оказавшись ещё ближе к чужому вытянутому, как у него самого, костяному лицу. Всего одна маленькая деталь, что окончательно сведёт его с ума. Он поправляет чёрные волосы парика, скрывая за ними вторую, вытянутую и узкую глазницу, а братскую освобождает, наблюдая, как в ней загорается белый огонёк-зрачок. - Не сопротивляйся. Это всё только усложнит, - и он целует его, целует крепко, долго, лишая ненужному скелетам воздуха, и прижимает к себе, ближе, слиться, стать одной большой похотью, одним большим грехом. Грешник и его грех. Он отстраняется, и между двумя красными языками протягивается ниточка слюны, а просто офигевающий Якап, чьи руки скрещены, связаны на затылке отца, пытается хоть немного прийти к сознательному мышлению и развязать свои руки. Но очерчивающие его рёбра фаланги, без перчаток, обычно скрывающих мощные ладони с длинными пальцами, но бьющаяся быстрее в грудной клетке душа, но такое настойчивое вжатие его в столешницу только мешают. Он девственно чист, и лишь таз его немного светится красным, как только Папайрус срывает с него штаны, и он, в попытке прикрыться, соединяет колени. А родитель требует, перебирая светящиеся концы, он вновь утягивает сына в поцелуй и, так и не получив того, на что так активно намекал, произносит своё требование вслух, - Дай мне трахнуть тебя. Просто сделай уже себе пизду, - его голос горячий, его голос томный и нежный, но приказывающий, и юноша готов расплакаться на месте, и в его глазнице блестят слёзы под светом лампы. - Я н-не мог-гу, - с дрожью в голосе шепчет он, - Я н-не ум-мею... - и костяные щёки наконец покрываются румянцем, и он отводит взгляд, шмыгая ноздрями, он весь дрожит, не потому что понимает, что с ним собирается сделать, надо же, его собственный отец, а потому что он не может удовлетворить его в этом. - Вспомни нашу первую тренировку, - мягко напоминает Папс о способности материализации. И практически не знакомый с женским телом Якап выдыхает, едва успокаивается, а на острые фаланги Папайруса тут же начинает стекать тёплая склизкая жидкость, и он усмехается, он довольно улыбается, кивая сыну. На что тот кивает в ответ. Всё хорошо. Пока сразу три длинные фаланги не проникают внутрь, от чего он выворачивается, прижатый к столешнице и горячему костяному телу, он пытается освободиться с большим рвением и кричит, что ему больно. Тогда пальцы покидают его эктоплазматическое лоно, но не успевает Якап вдохнуть поглубже от облегчения, как горячий пульсирующий член занимает всё место внутри него, упираясь в стенки с такой силой, что скелет может почувствовать каждую выпирающую вену. Он кричит, и голос его срывается. Он болезненно стонет с каждым новым толчком. Он утыкается в верх боевого тела отца и плачет, пробиваемый крупной дрожью. До тех пор, пока горячая, даже обжигающая сперма не наполняет его, пока оба органа сами не исчезают, а он лишь задыхается от душащих его слёз на руках обнимающего его скелета. - Всё хорошо, - шепчет Папайрус, поднимая сына на руки, - Всё в порядке, - он несёт его прочь с кухни и укладывает на заправленный диван, накрывая тут же лежащим одеялом, - Можешь никуда сегодня не ходить, - он развязывает его руки и повязывает этот же шарф на свою шею, - Я люблю тебя, - он целует, на самом деле, ещё совсем мальчишку в лоб и пару раз нежно гладит по нему, пока Якап не провалится в своё же сознание. А потом, Глава Королевской Гвардии уйдёт, оставив своего изнасилованного им же сына дома, заперев дверь снаружи, чтобы выйти он точно не смог. Он вернётся, и повторит это с ним, и будет повторять, когда это понадобится, а Якап не будет против. Потому что он любит своего оставшегося папу и хочет, чтобы он был счастлив. И это будет изнасилованием, пока мальчишка сам не придёт к отцу за очередной порцией извращённого, развратного секса. А сейчас он спит и мелко вздрагивает от ещё пульсирующей души, от боли в тазу и от снящихся ему кошмаров. "Всё хорошо", - так сказал его отец, так сказал тот, кем он восхищался, а значит, это правда.