Ванильная смерть

Эмма кружилась в танце с Вероникой. Красный свет софитов контрастом очерчивал стройные молодые тела, средненькая выпивка на баре звенела стеклом по стойке, охранники были собраны. В клубе было душно и громко, каждый здесь был за своим. Лодж — вспомнить былые времена, когда действительно наслаждалась таким времяпрепровождением. Ведь предупреждали, что тусовки перестанут вдохновлять минимум в тридцать. Почему же ей, недавно отпраздновавшей совершеннолетие в компании (уже бывших) подруг, музыка казалась незнакомой (молодежной слишком, прости господи), напитки — некачественными, а контингент — слишком неловким, юным и не тем, что нужно? Вероника танцевала, проводила ладонями вдоль тела, игриво ерошила волосы и думала над тем, что она делает со своей жизнью. Где теперь искать авторитеты. Потому что отец… был для нее всем. Лодж продолжала его любить. Яростно, всем сердцем, как любила маленькой девочкой, когда он отвозил ее в школу и в тоннеле под рекой играл в задержку дыхания. Когда разговаривал с ней на выдуманном тарабарском языке и объяснял суть человеческих отношений. Вероника его любила. Только оказалось, что любовь и уважение — разные вещи. От этого осознания, точившего последние полгода нутро, сердце Лодж плакало кровавыми слезами. Она по прежнему уважала папину бизнес-хватку, умение читать людей и осведомленность, кажется, обо всем на свете. Вероника помнила свое восхищение его разумом: она могла задать любой вопрос от «почему самолеты не падают» до «чего на самом деле хочет женщина» — и получить на него ответ. На первый «из-за разницы давлений над и под крылом» и на второй «эмоции: британские ученые могут сколько угодно говорить «туфли» или «пробежка», но знаменатель тут один — эмоции; женщина хочет эмоций». Вероника об этом помнила. Но после новости о его поступке… о том, что он не подумал про семью, сделал, что сделал, и бросил их… он должен был все предусмотреть заранее. Просчитать варианты. Или вообще не нарушать закон. Но он поставил на первое место эго и сердце Лодж дало трещину. Восхищаться отцом она больше не могла. Даже без скептичной критики читать его сообщения или получать редкие звонки. Ее мир рухнул. Об этом танцевала Вероника. О своем раздробленном, жалком мирке. Внешнем и внутреннем. Шерил была здесь ради дружбы. Пыталась вспомнить, какого это — не ждать подвоха, не разочаровываться. Она танцевала про свою боль и утерянную человечность брата. Танцевала про свою ненависть к нему и желание простить. Ведь то, что было серьезным разговором, Джейсон счел за шутку. Потому что вчера, когда она, Шерил Блоссом, красивая, гордая и избирательная, пошла на первое за два года свидание — в этот раз взрослое и достойное, — в конце вечера в ответ на «нет» от симпатичного, обаятельного парня услышала «Джей же сказал, что у тебя недотрах! Определитесь уже с показаниями». Шерил танцевала плавно, профессионально, но от того не менее яростно. Потому что узнать, что твоя половинка, родной человек — чудовище — больно. Шерил танцевала по разрушенным связям. Эмма танцевала ни о чем. Джонс это сразу понял, как только переступил порог клуба. Арчи был убедительным в аргументах «мне надо развеяться с настоящими друзьями после произошедшего», и Джонс жалостливо повелся, но как только в его кости врезались басы громких треков, он понял, что это слишком. Потерял Арчи из вида, написал ему извиняющуюся сэмску, а потом заметил ее. Орхидею в бестиарии. Вероника взяла Эмму за запястье, покружила вокруг своей оси. Джонс запахнул пальто. Пора на выход. Эмма улыбнулась, сверкнула глазами, повторила маневр Лодж: покружила ее по-детски в танце, а затем совсем по-взрослому прижала Лодж спиной к своей груди. Блестящая, смуглая кожа Вероники отражала софиты блеском масел и мерцанием спреев. На ее фоне запястья Эммы казались болезненно бледными. Джонс наблюдал за тем, как девушки, пьяные алкоголем и атмосферой вседозволенности, зависли в пространстве, смотрели на переплетение рук и думали о своем. Лодж давила счастливой улыбкой злость и обиду на отца. Щемящую нежность к нему. По прежнему, сука, нежность. Корила себя за отсутствие категоричности и слишком мягкую сердечную мышцу. Эмма задумчиво, отстраненно, не замечая Джага в трех метрах от них, провела руками по фигуре Вероники. Еще недавно та совала ей предупреждение об охранном ордере в лицо, а сейчас прижималась мягкой попкой к ее бедрам. У жизни ироничное чувство юмора. Эмма удержала равновесие на высоких каблуках, улыбнулась только губами. Вероника поглощала свет вокруг себя черным маленьким платьем на бетелях, виляла соблазнительными округлостями, а Эмма завидовала. Не знала точно, чему, но на всякий случай завидовала. Эмма задушила в себе горечь третьей стопкой текилы, когда Джонс пришел в себя и вышел на улицу. Усталость на него навалилась разом, он смог выйти только на канал, дальше ноги не понесли. Так и рухнул на каменный бордюр, наблюдая за плывущими по воде льдинами. Эмма осталась в клубе и пьяно мазнула губами по уголку губ Вероники в невинном поцелуе. Лодж от неожиданности замерла, а затем рассмеялась. Эмма засмеялась тоже, замотав головой в танце прежде, чем окружающие заметили бы непрошенные слезы. Им бы обеим хотелось, чтобы это что-то значило: смущенные взгляды на следующий день в школе, слухи, новый виток неприязни, стеснение — так было бы проще. Подростковые проблемы и больше ничего. Только для «ничего» в обеих было слишком много перемолото. Закрытое на сто замков прошлое и чернота внутреннего мира, охраняемая саркастичной улыбкой у Эммы; приговор «шесть лет» у Вероники. Этим было сказано все. У них не будет ничего «просто» — они видели это в отражении глаз друг друга: Эмма с Лодж больше не улыбались. Завтра они перекинутся приветливыми фразами, с улыбкой вспомнят сегодняшнюю ночь и будут чуть понимающе относиться к друг другу. Не более. Поломанные хорошо понимают своих: эта ночь была лишь часовым островом безмятежности. Эмма поджала губы, на изломе выдохнула: слишком громко. Градусы в крови бередили закопанные эмоции; Купер скомкано со всеми попрощалась, выбежала из клуба. Не взяла даже пальто. Было слишком пьяно и разрозненно, чтобы думать о подобном. Шатаясь, на морозе Эмма пришла в себя. Собиралась с силами: нужно было вернуться в клуб, взять верхнюю одежду, быть взрослой девочкой, вызвать такси и лечь спать, но она не могла. Ноги шагали по мощеной мостовой и вывели на улицу у канала. Эмма рухнула на бордюр рядом со знакомой фигурой. Поправила лифчик. Уставилась на воду. В глазах закипели слезы от передозировки эмоциями, Эмма зло фыркнула, стерла соленые дорожки с щек одним махом. Начинало догонять все то, от чего она бежала. Воспоминания со скоростью испорченной киноленты появлялись и исчезали перед глазами: в груди что-то трескалось и с хрустом ломалось. Нечто, на что не положить гипс и не помазать мазью — от такого помогает только спирт внутривенно или пуля в висок. Эмме соврали. Хреново время ничего не вылечило. Купер мазнула взглядом по Джонсу и опустила лицо на руки. Сил не было на него смотреть. Зато у него были. Джагхед тихо, с шипением выдохнул. Черт, какая же она красивая. У Джагхеда буквально глаза болели, когда он на нее смотрел. Слепящий мрамор кожи, белый, дымчатый, как туман над рекой. Серые кошачьи глаза, тонкие губы — боже, как ему нравились тонкие губы! — аккуратные, созданные для сарказма и поцелуев. Ровный нос и скулы. Дьявол, эти скулы. Джонс ненавидел то, что человек с такой внешностью внутри был чудовищем. Как бы он хотел восхищаться Эммой искренне. В параллельной вселенной она была бы его музой. Женщиной, одним прикосновением пальцев способной вдохновить на шедевр. Девушкой, чей прозрачный взгляд выжигал бы в нем новые смыслы и был способен погрузить Джага в другое измерение. Но они были в измерении, где на декабрьском бордюре в заморозках под их задницами таял лед, на асфальте чернильными пятнами растекались лужи, а религиозный опыт, который ты получал при взгляде на католический храм за рядами крыш, оттенялся удушливым запахом из мусорного бака на обочине. Эмма смотрела на реку за оградой и ничего не говорила, а Джагхед ел себя заживо изнутри. Как же он затрахался. Уровень тревожности давно превысил человеческую и психиатрическую норму. Его ежедневно трясло. Исключительные моменты просветления ловили его между букв сюжета, который создавался вне зависимости от обстоятельств. Но в остальном. Он. Во всем. Сомневался. Неуверенность прожигала язву в желудке. А ведь кому-то он казался уверенным в себе, отчужденным снобом. Смешно! Джонс не знал, кто он. А ведь решить нужно было не только этот экзистенциальный вопрос. Нужно было зарабатывать деньги. Бабки, бабки, сука, бабки, — как говорили в кино. И ничего с этим не поделаешь. Деньги — жизнь. Деньги — комфорт. Деньги — искусство. Потому что без денег, околачиваясь по хостелам, переконтовываясь у друзей и питаясь дошираками, до искусства тебе дела не будет. А Джагхед этим жил. Он сколько угодно мог быть творческой личностью, но правила этого долбаного мира не поменять. Он был старшим мужчиной в семье. Вот так вот. Джонс уже даже мысленно отца не брал в расчет. Он был старшим мужчиной в семье, чью роль сейчас занимала непонятно откуда бравшая силы сестра. Он должен был быть мужчиной. И зарабатывать хреновы деньги. Только как?! Джагхед не мог понять, как люди это делают. Онлайн заказы и севшее за семь тысяч в месяц зрение не в счет. Как люди зарабатывают деньги? Миллионы, миллиарды? Он ведь держал в руках подобные суммы. Оказалось, это не так много. И не так значимо в более широких рамках бытия. Это не было горой золота или забитым гаражом долларов как в «Во все тяжкие». Это были три средних по толщине пачки. Все. Джагхед знал, что такое большие деньги, относился к этому спокойно и понимал, что в первую очередь это обязательства, а не развлечения. На автомате из оборота вычитывал примерную зарплату и налоги. Черт, он даже про налоги знал! Кто в восемнадцать об этом задумывается? О сраном ндфл?! Уж точно не Эмма Купер и компания. Но Джагхед абсолютно не понимал, как ему заработать такие деньги. Даже продумав бизнес план, все упиралось в простые действия, сделать которые было страшно. Он знал, что может, ведь у него был долбаный потенциал. То, что он не раскрыл полностью по мнению отца и Джеллибин. Но что с этим самым потенциалом делать? Куда податься? Он не знал. И эти противоречивые чувства по кусочку дербанили его душу ежедневно. Даже сейчас, когда он встретился с человеком, видеть которого хотел в последнюю очередь. Вернее, вообще не хотел. Именно этому человеку Джонс желал всего самого худшего и самых плохих снов. Но сердце Джагхеда устало качать помимо крови тревогу по венам, поэтому вместо того, чтобы встать и уйти, он сидел и смотрел в упор на человека, которого не хотел бы встретить в своем самом страшном кошмаре. Смотрел на женщину, девушку, которая была красива настолько, что у него слезились глаза. — Ирония — беспощадная сука, правда? — пустила усталый смешок Эмма, разрезая неожиданно тишину. — В один день родился самый прекрасный и самый паршивый человек на земле. Джонс повел бровью, усмехнулся. Новое совпадение в копилочку треша, связывающего его с Эммой Купер. Арчи будет злиться. Ведь аргумент «мне надо развеяться» шел сразу за «у тебя же день рождения». Но Джагхед был душевно так вымотан, что даже не смог удивиться. — Не слишком ли высокомерно называть себя самым прекрасным человеком на этой планете? Джонс бросил слова почти безразлично, вернул внимание ночному небу. Проклял родителей за свое воспитание, стянул с плеч пальто, оставшись в свитере, и накинул Эмме на плечи. Странная ночь. Казалось, их предыдущего разговора несколько дней назад не было. Казалось, они начали с чистого лица. Только Джонс знал, что ничего не изменилось. Это эффект звездного неба, мороза и паров текилы, исходящих от вздрогнувший от неожиданного джентльменского жеста Купер. На ее чудесном лице между бровей залегла недоумевающая складочка, влажные глаза распахнулись, она инстинктивно плотнее укуталась в шерстяное пальто, одернула юбку и села на плотную ткань. Поджала губы, нахмурилась, не нашлась, что сказать, и снова уставилась на воду. Джагхед про себя хмыкнул. Казалось, у них обоих одним и тем же вечером кончились все жизненные силы. У Джонса — на то, чтобы справляться с семейными проблемами. У Эммы… на сучесть? Он не знал. Чувствовал только, что внутри больше не горит. Его жизнь — сраная череда противоречий. Поэтому Джонс сидел на обочине возле клуба рядом с сукой-Купер, протирал джинсами грязный тротуар и ловил себя на том, что при взгляде на блондинистое исчадие ада не испытывал должного раздражения — не осталось сил. Безразличие накрыло с головой, Джонс закурил. Протянул пачку платиновой принцессе. Эмма отрицательно покачала головой и, смотря перед собой, с задержкой ответила. — С чего ты взял, что это я о себе? Риторический вопрос повис облаком в черничных сумерках, заставляя Джага переживать нечто, похожее на экзистенциальный кризис. Разжеванный за последние полгода до кислого послевкусия образ Эммы Купер трескался. А ее уставший взгляд рядом с ним в ее, их день рождения, добил своей парадоксальностью. — Почему Бэтти тебя боится? Усталые взгляды и потухший в глазах обоих огонь растворил значимость вопроса. Слова эти весили бы куда больше, если бы слетели с губ Джонса в школьном коридоре в обычный учебный день. Но рядом не было тех, кому нужно было что-то доказывать, не было слухов, сплетен и коронного из ее уст «Джагхед Джонс Третий». Были только белый шум вечернего города и две противоположности, так похожие друг на друга в своем отсутствии сил для борьбы. — Бэтти меня не боится. — Ответила Эмма обыденно. Впервые: без уверток и смены тем. У Джонса сердце споткнулось на этих словах. Произнесенный впервые по-человечески, прямо, искренне. — Но спутать легко, я понимаю. — Джагхед резко перевел на Купер взгляд. Та скупо хмыкнула и пожала плечами. — Спроси её сам, не мне об этом рассказывать. — Эмма поднялась на ноги под прожигающим взглядом Джонса, отряхнула короткое платье, стянула с плеч пальто и протянула Джагу. Улыбнулась, кажется, благодарно и тепло. — С днем рождения, Джагхед Джонс Третий. Не трать их на всякую бяку и считай это платой за невосстанавливающиеся нервные клетки. Назад не приму. В руки Джонсу прилетела плотно свернутая пачка купюр, которая на поверку оказалась недостающей до их платежа суммой. Трепло Арчи, ну, конечно. Когда Джонс отошел от шока, Эмма уже скрылась в клубе, куда у Джага возвращаться не было сил. От разочарования неоднозначностью мира Джонс всхлипнул. Постарался вбить в себе голову растворяющуюся в улыбке тонких губ мысль, среди хаоса извращенным образом поддерживавшую его последние полгода. Ты ненавидишь Эмму Купер. Ненавидишь-ненавидишь-ненавидишь! Черт.