Реальность - иллюзия

– Терпеть не могу, когда такое случается. Первые слова, которые я произношу, вернувшись к жизни. Звучат они беззаботно, но уходящее на них усилие едва не выбивает из меня весь воздух. Левую половину лица, от нижней челюсти до самой макушки, когтями раздирает пульсирующая боль. Я пытаюсь открыть глаза. Мне удается лишь слегка разлепить веки, и я вижу пятна яркого света и темные безликие фигуры. Из глубины живота начинает подниматься страх. Где я? – С возвращением, – говорит Леви. По голосу слышно, что он слегка улыбается. Совсем как три года тому назад, когда мы впервые встретились – сразу же после того, как людоед оттяпал у меня кусок правого уха. – Я искал тебя целую вечность, – сказал тогда Леви, прежде чем помочь мне встать на ноги. Потом дотронулся до моего изувеченного уха и добавил: – А с этим надо бы что-то сделать. Не хочу, чтобы ты истек кровью в первый же день. – Теперь мы вместе. Что еще нужно, чтобы остаться в живых? – Только не вздумай умирать, – предупредил он. Я ничего не знал о Леви. Я ничего не знал о себе самом и, как ни старался, не мог вызвать в памяти ни единого воспоминания о жизни до Иллюзии. Но когда я стоял рядом с Леви, а он прижимал к моему уху оторванный кусок своей футболки, я испытывал облегчение. Наконец-то появился человек, которому не все равно, жив я или мертв. Я больше не один. По идее сейчас я должен испытывать еще большее облегчение. Потому что Леви жив. Потому что я с ним, а не в логове людоедов, в окружении гниющего мяса и полумертвых истощенных пленников. Однако голова у меня раскалывается, и боль медленно растекается по всему телу, словно яд. – Вот, – говорит Леви, и на веки мне ложится теплая мокрая тряпка. – Так лучше? Нет. Ни капельки. Какое уж тут лучше, когда голова вот-вот разорвется от боли, а я понятия не имею, что со мной произошло? Единственное, что я помню после удара по голове, – это череда жутких кошмаров. В сознании вспыхивает картинка: я лежу, вытянувшись, внутри какого-то прибора, а крошечные механические ручки латают мои раны. Во рту появляется противный кисловатый привкус, и я сглатываю. Какое уж тут лучше! Сосущее чувство в глубине живота подсказывает, что дальше будет только хуже. – Просто блаженство, – отвечаю я. Мой голос звучит хрипло. Надтреснуто. Внезапно я понимаю, что не хочу открывать глаз. Вот бы остаться лежать, свернувшись калачиком, пока не приду в себя и не соберу по кусочкам раздробленные воспоминания… Но глаза открываются против моей воли. Я вижу над собой лицо Леви. Он широко улыбается, несмотря на глубокий порез на верхней губе. С глазами у него что-то не так. Они смотрят безжизненно, словно стеклянные. Ладони у меня становятся холодными и липкими от пота. За те три года, что я знаю Леви, я никогда не чувствовал себя рядом с ним настороже – до сегодняшнего дня. – Я рад, – говорит Леви. Его пальцы переплетаются с моими, и он помогает мне встать. Когда Леви притягивает меня к себе и стискивает в объятиях, я замечаю, что мы не в тюрьме. Никаких дверей, покрытых облупившейся синей краской, оголенных труб и матовых окон. Кругом позолота и солнечный свет. Я знаю, что это за место – музей в парке. Однажды я нашел посвященный ему туристический проспект, спрятанный в жестяной коробке на чердаке. Бумага была настолько старой, а шрифт таким мелким, что мне удалось разобрать только слова: «Совершите экскурсию по Парфенону». Вряд ли кому-нибудь захочется совершить экскурсию по музею сейчас. Озеро, на которое выходит фасад, постепенно мелеет, обнажая на дне человеческие захоронения. Нас окружают десятки колонн, покрытых граффити и пятнами крови. Сквозь окна в далеком балочном потолке струится солнечный свет. Гипсовые статуи с отбитыми руками и головами осуждающе смотрят на меня, словно говорят: «Трус!» Я внутренне содрогаюсь. – Я знаю, что тебе здесь не по себе, но сюда было ближе всего, – объясняет Леви, прислоняясь к колонне. Он отворачивается, и я замечаю у него на шее глубокий порез, тянущийся от затылка почти до самого горла. Сердце у меня болезненно вздрагивает. Хочу дотронуться до его раны. Спросить, когда он ее получил. Неужели во время нашей вылазки? – Надеюсь, ты не сердишься, – шепчет Леви. Я молча разглядываю его раны, готовый потерять сознание от собственных. Не помню, чтобы мы обсуждали с ним музей. Может, я разговаривал в бреду? Я бы действительно не одобрил такой выбор: место это ненадежное – отличная мишень для набега. Но с чего Леви взял, что я стану сердиться? Мне не до обид. Я слишком благодарен, что жив. Леви и так тяжело ранен – не надо, чтобы он из-за меня беспокоился. Может, если он перестанет волноваться, этот странный остекленелый взгляд исчезнет? – Навыки выживания у тебя, как у младенца. И умение слушать – тоже. Нет, я говорю совсем не то. Нужно не отчитывать Леви, а сказать, как сильно меня тревожит его порез. Бывало и раньше, что мои мысли расходились со словами. Например, в здании суда, перед тем как меня огрели по голове. Я всегда списывал это на усталость, но сейчас все по-другому. Я не устал, однако ощущение, что мой ум никак не связан с телом, отказывается меня покидать. Леви коротко кивает, отталкивается от колонны и выпрямляется: – Если хочешь, можно перебраться в другое место прямо сейчас. Взгляд у него по-прежнему непроницаемо спокойный. Как будто все в порядке. Как будто он не чувствует воспаленной раны под подбородком и покрывающих лицо синяков. Зато их чувствую я, хотя не могу выдавить из себя ни слова, как ни пытаюсь. Леви кивком указывает в глубину здания. Его голова двигается так быстро и безвольно, что мне хочется протянуть руку и придержать ее. – Там мы устроили временный сэйв. Слишком открытое место, знаю, но в других частях здания очень тесно. Пойдем, покажу, где мы сложили припасы. Я иду рядом с Леви медленной, шаркающей походкой. Живот сводит от боли. Голова словно банка, на которую до предела накручивают крышку. Меня передергивает. Я снова вижу свое неподвижное тело и прижатый к макушке серебристый инструмент. Впервые кошмар преследует меня наяву. Это пугает. – Который? Тихий голос Леви возвращает меня к действительности. Он держит у меня перед носом два энергетических батончика. – Двойной шоколад или ванильно-молочный коктейль? «Шоколад», – думаю я. На смену голоду внезапно приходит ядовитая смесь опустошенности и боли, приправленная мерзкими образами недавних кошмаров. – Ванильно-молочный коктейль, – говорю я вслух, вырывая у Леви батончик. – Отлично, он уже на ногах. Мы оба поворачиваемся на голос Ханджи. Она стоит, прислонившись к проржавевшей дверной раме, и вертит в руке нож-бабочку, словно игрушку. На лице – широченная улыбка. – Ты слишком долго пропадал, Эрен Крюгер. С тобой гораздо интереснее, чем с Армином. Без тебя все совсем не так. Что без меня не так? Набеги? Я резко втягиваю носом воздух, и у меня начинает кружиться голова. Мне хочется потребовать у них объяснений, расспросить во всех подробностях, что произошло после смерти людоедши. Вместо этого я откусываю кусок черствого батончика и пялюсь, как идиот, в пустое пространство между Леви и Ханджи. – Спасибо, что не послушались. Еще и не признались честно. Так и тянет вышвырнуть вас обоих из клана. Ханджи подмигивает. Выглядит это настолько неестественно, что по телу пробегает холодок. Она пинает пяткой дверную раму и выходит из музея. – Скоро вернусь, – бросает она на ходу. – Нам с Армином еще нужно перенести из тюрьмы оставшиеся вещи. – По-хорошему надо бы правда от вас избавиться, – говорю я. – Не сердись, Йегер… – Не называй меня так! – обрываю я Леви, глядя вслед уходящей Ханджи. Сердце бешено колотится. Хотя Леви не успел договорить, я знаю, что он хотел назвать меня Йегер. Фамилией из моего кошмара. Но почему?.. – Никогда не называй меня так, – повторяю я. – Это против правил. В нашем клане всего два правила: «Никогда не бросай другого в беде» и «Никогда не выходи из роли». До этой минуты я считал, что второе правило запрещает рассказывать о жизни до Иллюзии: зачем вспоминать о том, чего нельзя изменить? Теперь я не уверен, что оно значит. – Правила затем и нужны, чтобы их иногда нарушать, – отвечает Леви. – И потом, мы чуть тебя не потеряли. Кто знает, что бы тогда было? Левый уголок его губ приподнимается. Он смотрит на Кристу, которая стоит перед главным музейным экспонатом – огромной статуей богини – и укладывает вещи в рюкзак. – Это Криста предложила спрятаться здесь, да? – спрашиваю я. – Как ты догадался? Я тоже перевожу взгляд на Кристу. Ее голова опущена, длинные светлые волосы падают на лицо. Она бросает в рюкзак бутылку с водой и застегивает молнию. Потом поднимает на нас глаза, с улыбкой машет Леви рукой и, наконец, выскальзывает в боковую дверь. – Ох, даже не знаю… Она уговаривала нас перебраться сюда с тех пор, как вступила в клан. Может, это навело меня на такую мысль? На самом деле мне совершенно все равно, где прятаться, – по крайней мере сейчас. Я хочу расспросить Леви, когда его ранили. Выяснить, что произошло с тех пор, как я потерял сознание. А еще я хочу, чтобы мои мысли, слова и поступки пришли наконец в соответствие. Я закрываю глаза. На миг мне чудится, будто я не в заросшем плесенью хранилище полуразрушенного музея, что я вообще не в своем мире, а вне его – наблюдаю за происходящим из белой десятиугольной комнаты. В каждом углу в потолок вделана бледно-голубая лампа, и все эти лампы светят прямо на меня, словно прожекторы. Единственный предмет мебели – прозрачное кресло, оплетенное белыми трубками и похожее на накрененную чашку с широкими краями. Стены полностью закрыты огромными дисплеями. На переднем экране я вижу лицо и фигуру Леви. Два года назад мы жили в кинотеатре на дальнем конце города. Проектор заело, и на экране все время шло одно и то же кино. Проходя мимо, я всякий раз видел куски старого фильма об автомобильных гонках. Эта ярко освещенная комната напоминает мне тот кинотеатр, только картинка здесь четкая, а не расплывчатая и зернистая. Леви как живой. Я бы никогда не догадался, что это всего лишь изображение, если бы не белые металлические перекладины по верху и низу стен. Леви пристально смотрит на статую богини. Потом кто-то произносит: – Я рад, что не пришлось ничего менять и вводить нового персонажа. Я не сразу понимаю, что говорит парень в ярко освещенной комнате, а главное, что это не я. Его голос, тихий и мягкий, совсем не похож на мой. Голос из моих снов. Но разве я сплю? Неужели все, что произошло со мной сегодня, просто дурной сон? Неужели я скоро проснусь, готовый отправиться на поиски пищи? Улыбка Леви озаряет весь экран. Скованный ужасом, я наблюдаю, как его пальцы скользят взад-вперед по какому-то невидимому предмету. – Я тоже рад, – отвечает он. – Скоро мы отсюда выберемся – обещаю. – Может, бросим остальных? – спрашивает парень в белой комнате. – Будем играть вдвоем, как раньше? Только ты и я. На этот раз я слышу и собственный голос: мы с ним говорим в унисон. Я вздрагиваю, мои глаза распахиваются, и я снова оказываюсь в музее. Леви стоит передо мной – живой, осязаемый. Я дрожу всем телом и молюсь, чтобы он не заметил, как часто и тяжело я дышу. Леви гладит меня по щеке большим и указательным пальцами – то же движение я видел на экране в десятиугольной комнате… Он задерживает руку у моего левого нижнего века и пристально смотрит на меня. Сердце бешено колотится. Я пытаюсь сглотнуть, но во рту так сухо, что язык прилипает к гортани. Что со мной происходит? – С ними у нас больше шансов выжить, – мрачно говорит Леви. – Ты сам это знаешь, Йегер. Йегер… Он опять произносит эту фамилию! Я наклоняюсь вперед и провожу губами по его щеке. Вернее, кто-то заставляет меня сделать это: сам я слишком потрясен, чтобы пошевелиться. – Перестань меня так называть, Ривай, – слышу я собственный шепот. По телу пробегает холодок. Кто такой Ривай?.. Леви смеется и слегка отталкивает меня: – Мне нужно ненадолго отлучиться. Мама… Ну, сам понимаешь. У Леви нет матери. У нас обоих вообще никого нет. Он не помнит ничего, что было до Иллюзии, и не знает никакого Йегера. – Эрен?.. Следующие несколько секунд все происходит, как в замедленной съемке. – Давай, беги к мамочке, – отвечаю я. – Эрену все равно пора отдохнуть. На его уровень здоровья смотреть страшно. Залогинимся снова через три часа? – Договорились. Тогда до скорого. Залогинимся?.. Мне положено знать, что означают мои собственные слова, но я не понимаю их смысла. Внутренне я кричу и катаюсь по полу, как безумный. – До скорого, – отзываюсь я. В следующий миг в голове начинается легкое электрическое покалывание. Оно сползает вниз по лицу и охватывает тело, а потом все мои чувства отключаются. * * * Когда покалывание на несколько секунд возобновляется, я стою у подножия статуи и пялюсь на большую трещину у нее в голове. Где-то неподалеку кто-то шуршит обертками от энергетических батончиков и переговаривается вполголоса. Над статуей видны окна, затянутые темным пологом ночи. И когда это успело стемнеть?.. Я пытаюсь вспомнить, чем занимался после того странного разговора с Леви, но голова начинает пульсировать от боли. В мозгу всплывают только неясные образы. Я уже устал от провалов в памяти и разрозненных воспоминаний. Гипсовое лицо статуи освещает луч фонарика. Кажется, он зажат у меня в руке. Я нахожусь не в своем теле. Второй раз за день я оказываюсь вовне, в бело-голубой десятиугольной комнате. По крайней мере думаю, что это тот же день. Сидящий в комнате парень, глазами которого я смотрю, взмахивает смуглыми руками. Спальный мешок на экране взметается вверх и снова опадает, поднимая облачко пыли. – Голоден? – спрашивает Ханджи. Мы поворачиваем голову вправо, к боковому экрану, и встречаемся с ней взглядом. Карие глаза Ханджи смотрят совершенно безжизненно – совсем как глаза Леви. Я чувствую, что парень кивает, и слышу, как наши с ним голоса одновременно произносят: – Не ожидал, что ты со мной поделишься. Я смотрю на экран со смесью ужаса и любопытства. Изображение музея отплывает на задний план. Вверху появляется надпись большими печатными буквами: «ИЛЛЮЗИЯ». Некоторые буквы причудливо искривлены и окрашены в кроваво-красный цвет. Справа под надписью – моя фотография и столбец данных. Имя: Эрен Крюгер. Дата рождения: 29.05.2023 Группа крови: III, резус-фактор отрицательный Рост: 170 см Вес: 63 кг Те же данные значатся на удостоверении личности, которое я нашел, когда очнулся три года тому назад. Только фотография другая, а вес и рост указаны на сегодняшний день – по крайней мере я так полагаю. Взвеситься мне негде, и я определяю вес на глаз. Под личными данными идут какие-то слова, числа и длинные цветные полоски: Жизнь. Восемьдесят шесть. Зеленая. Здоровье. Семьдесят один. Желтая. Сытость. Число рядом с этим словом самое маленькое – тридцать три. Оно растет у меня на глазах, а красная полоска медленно меняет цвет. Сорок два – красная… Пятьдесят один… Шестьдесят – оранжевая… Семьдесят два – желтая. Информация в графе «Здоровье» тоже меняется: число доходит до восьмидесяти с чем-то, а полоска становится ядовито-зеленой. Парень проводит пальцем по воздуху. Красная буква X вверху экрана вспыхивает, окно с моей фотографией и данными сворачивается, и мы опять видим перед собой музей. Остальные лежат на животах вокруг колонны. Лучи их фонариков образуют кольцо света. Парень делает шаг вперед, и в центре экрана появляется прозрачная надпись: «Режим ходьбы». Дотрагивается пальцем до ладони другой руки – камера постепенно наезжает на моих друзей. Два раза взмахивает рукой – изображение замирает. Теперь он стоит прямо над Леви. Глазами парня я вижу у него на щеке выпавшую ресничку, могу пересчитать пряди волос, падающие на покрытый синяками лоб. Леви поднимает голову и улыбается. На экране порез у него на шее выглядит еще ужаснее; хочется схватить его за плечи и трясти, пока он не проявит хоть какое-нибудь чувство, кроме умиротворения. – Тебя не было целую вечность, – говорит Леви. – Сытость упала до тридцати процентов, – слышу я собственный голос. – С такого уровня ее всегда долго поднимать. – А ты не доводи до этого, – произносит слева от меня голос Кристы. Я поворачиваюсь к ней и снова попадаю в музей и в собственное тело. Какая-то сила растягивает мои губы в улыбке – такое чувство, что мне раздирают рот. Я мельком вижу в темном окне свое отражение: ни синяков, ни царапин. Новых шрамов тоже нет, а солнечные ожоги пропали. Я сижу, слушаю остальных и отвечаю словами, которые вкладывает мне в уста кто-то другой, а сам пытаюсь осознать нечто ужасающее. Мой мир – совсем не то, чем я его считал. Он вообще не настоящий. Я – пешка в чьей-то игре.