Реальность - иллюзия

Целую вечность я валяюсь на животе, корчась от боли. Когда наконец я нахожу в себе силы подняться на четвереньки, кости по-прежнему гудят. Я кошусь на дверную ручку и вонзаю ногти в ладони. Почему такого не бывало раньше? Я выходил из этой комнаты тысячу раз, и меня никогда не било током. Наверное, чего-то подобного следовало ожидать, но мысль о побеге так вскружила мне голову, что я позабыл об осторожности. Больше это не повторится. Я медленно поднимаюсь на ноги, стараясь делать вид, будто не чувствую ни боли, ни тошнотворного запаха паленых волос. Опираюсь о стену и задумчиво обвожу комнату взглядом. Есть, конечно, окно над кроватью – довольно высоко, однако дотянуться реально. Можно поставить на кровать коробку, влезть на нее и открыть задвижку. А дальше что? Я, разумеется, худой, но не настолько, чтобы протиснуться в такое крошечное окошко. Даже если бы мне удалось вылезти наружу, все равно я на втором этаже, и спуститься не по чему. А восемьдесят километров со сломанной рукой или ногой – это самоубийство. Если я хочу выбраться отсюда, пусть один – через дверь. Я отрываю от штанины большой кусок и оборачиваю им руку. Не помогает. Меня бьет так же сильно; по крайней мере на этот раз я готов. Я распахиваю дверь и шагаю сквозь электрический барьер. Вываливаюсь в коридор и хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Надеюсь, входная дверь меня не подожжет… Доверху набиваю рюкзак энергетическими батончиками и бутылками с водой. От боли, нетерпения и страха трудно дышать, и я произношу небольшую речь для поднятия собственного боевого духа. – Я сильный, – шепчу я, продевая руки в лямки, потом затягиваю их потуже и невольно охаю – рюкзак весит килограммов двадцать как минимум. – Я сильный. Я справлюсь. Я выживу. Прежде чем уйти, я снова поднимаюсь наверх. Долго стою перед дверью в сэйв и смотрю на лежащих внутри друзей, понимая, что у меня нет иного выбора – только оставить их здесь. * * * На других персонажей я натыкаюсь только через двадцать пять километров пути, когда солнце начинает садиться. Откуда ни возьмись появляются двое мальчишек и останавливают меня под полуразрушенным железнодорожным полотном. Пытаюсь сохранять спокойствие. Они обходят меня кругом, пиная по асфальту пыль, мусор и обломки зеленого дорожного знака. Оба жадно косятся на мой рюкзак. – Что у тебя там? – спрашивает маленький тощий пацан с ярко-голубым рюкзаком за спиной. На вид ему лет десять, а судя по писклявому ломающемуся голосу – двенадцать-тринадцать. Неожиданно мне вспоминается логово людоедов, где я очнулся три года назад: полумрак, забрызганная кровью стена и кандалы – целый ряд кандалов, прибитых к плинтусу и свисающих с потолка. Мне тогда тоже было тринадцать. – Энергетические батончики, – отвечаю я. – Вода. Ножи – достаточно, чтобы заставить вас мечтать о смерти. Пистолет у меня тоже имеется. Если подойдете слишком близко, покажу, как им пользоваться. Это блеф. Я уже решил, что больше не стану никого убивать. Впрочем, если моей жизни грозит опасность, я готов защищаться. – Куда ты идешь? – На встречу со своим кланом. Тот, что повыше, бросает взгляд на две стены леса и тянущуюся между ними разбитую дорогу. – Мы как раз оттуда, – сообщает он, теребя лямку моего рюкзака. – Никого там не видели. Я отшатываюсь от него. – Значит, плохо смотрели. – Нам нужна еда, – говорит маленький. – Припасы у нас кончились, и наш уровень жизни… Я не испытываю ни малейшего сострадания к человеку, произносящему эти слова. Но при одном взгляде на мальчика, которого он медленно сводит в могилу, все у меня внутри сжимается. Трясущимися руками я сую обоим пацанам по два батончика и по бутылке воды. Возможно, потом, когда меня будут мучить голод и жажда, я пожалею о своем решении. Тогда я снова вспомню этих несчастных исхудалых мальчиков. – Надо лучше заботиться о своих персонажах, – говорю я, застегивая рюкзак. – Они же еле держатся на ногах! Когда я углубляюсь в лес, тот, что повыше, произносит: – Терпеть не могу этих заступников. Каждые несколько часов я делаю короткий привал – всего на пятнадцать минут. Когда наступает второй вечер пути и за плечами у меня как минимум семьдесят километров, я заставляю себя отдохнуть по-настоящему: ложусь на траву, молясь, чтобы она не оказалась ядовитой, и стягиваю кроссовки. Ноги стерты до волдырей, и я тут же жалею, что сняла обувь. – Еще десять километров, – говорю я вслух. – Максимум – пятнадцать. Я обязан дойти. С первыми лучами солнца я отправляюсь в путь. И зачем я отдыхал так долго? Все равно не сомкнул глаз. Всякий раз, как хрустела опавшая листва или ветер шевелил ветви деревьев, я вскакивал, сжимая в руке пистолет. Четыре часа спустя я все еще иду. Солнце беспощадно жжет мне шею, живот сводит от голода. Я знаю, что прошел как минимум пятнадцать километров. Все мышцы болят так, будто меня избили. Кожа горит. А я по-прежнему в «Иллюзии»… Слезы катятся из моих сощуренных глаз и текут по сухим щекам, словно капли дождя. Я плачу впервые на своей памяти, и ощущение это болезненное – и душевно, и телесно. Я прислоняюсь к дереву, не обращая внимания, что шершавая кора обдирает с обгоревшей спины кожу. И тут я замечаю, что между деревьями что-то блестит. Долго, очень долго я просто стою и смотрю. Сосущее чувство под ложечкой сменяется нервной дрожью. – Пожалуйста… – шепчу я. Я осознаю, что бегу со всех ног, только когда выскакиваю из леса и оказываюсь на дороге. Впереди пейзаж пересекает серебристый забор из проволочной сетки. Единственная ограда, которую мне доводилось видеть в «Иллюзии», окружала тюремный двор для прогулок. Быть может, за этим забором тоже ждет свобода? Я забываю о стертых стопах и усталых ногах. Пересохшее горло больше меня не беспокоит. Я бегу, размахивая руками, а горячий ветер развевает мне волосы. Добежав до забора, я просовываю пальцы в сетку и прижимаюсь к нему всем телом. Я помню только последние три года своей жизни, и за это время я плакал дважды. Причем первый раз – минут пятнадцать назад. Проходит некоторое время, прежде чем я достаточно успокаиваюсь и начинаю соображать. Я иду вдоль забора в поисках выхода: дырки, в которую можно пролезть, защелки – чего угодно. В шести метрах надо мной забор увит колючей проволокой – о том, чтобы перелезть через него, не может быть и речи. Я перебираю оружие Кристы, пока не натыкаюсь на плоскогубцы. Провожу рукой по нижнему краю забора и уже хочу ухватиться плоскогубцами за проржавевшую секцию, как вдруг у меня за спиной раздается мужской голос: – Тебе ведь известно, что побег запрещен законом?