Жить для... (Часть 2)

Два часа. Приказ прозвучал четко и ясно, но практически сразу я почувствовал — что-то не так. Что можно сделать за два часа? Дом, конечно, не построишь, но взорвать его вполне можно успеть. На некоторые «подвиги» даже столько времени не нужно. Я собирался подчиниться приказу Андрея и, немного подумав, борясь с тревогой, залез в свою клетку. Даже усмехнулся про себя — черт, он ведь отменил все мои повинности, а я сам отказался принять эту отмену. Сам цепляюсь за свое зависимое положение. Я устроился на одеяле и стал ждать. Меня хватило минут на 10. На душе скребли кошки. Я сначала даже не понял, что именно причиняет мне такой дискомфорт, но постепенно заноза в сердце тревожила все больше и больше и в какой-то момент я просто не смог ее игнорировать. Мне ужасно не понравился его взгляд перед уходом. Он был грустный и… ласковый. Я наконец понял, что в нем увидел — смирение. Ни капли уверенности или упрямства, к которым я привык. Я, закрыв глаза, еще раз представил его себе и моя тревога возросла стократно. Так, что я подскочил, сел, уставившись в одну точку, с трудом справляясь с дрожью. Я понял — он прощался. Ни единым намеком не показав своего намерения… он ушел. Так, что и сейчас я все еще сомневался, правильно ли разглядел. «Лучше я сам…». Сам что? Сам уйду? Разве он мог уйти от меня и при этом выжить? Разве ему было куда идти? Сам сдохну? Что он собирался сделать? Я еще минут пять сидел и изо всех сил старался себя уговорить, что ошибся. Что не имел он ничего такого в виду и пошел просто по каким-то делам. Может вспомнил, что надо позвонить… Но… а если я не ошибаюсь? Если мне не показалось? Он много выпил. И я еще ему наливал, чтобы снять стресс, идиот! Наверное, от этого только хуже стало. И если я не ошибся, возможно его уже поздно спасать. За полчаса, что я здесь сижу он уже мог… Я стану свободным? Ох, Боже! Только не так! Я хочу быть свободным, но не такой ценой. Я хочу быть свободным, но с ним. А даже если не стану свободным — разве имеет это значение теперь, после того что я узнал? Да и привык я, мое сознание привыкло к зависимости от него. Если я ошибся, Андрей рассердится. Точно рассердится. Как я могу подозревать его в такой слабости? Менее часа назад я услышал то, что доказывало мне — он может быть слабым, может попасть в ситуацию, когда ничего не контролирует, может сдаться. Еще совсем недавно я на полном серьезе полагал, что этого просто не может быть. Только вот, если в тот раз он смог подняться, ну или почти смог, то от смерти так просто он избавиться не сможет. Если он и вправду задумал именно это. Если решил освободить меня таким вот образом. Потому что по-другому не получается. Вопящий во мне внутренний голос требовал действий. Я рванул в коридор. Там было пусто, а я реально боялся наткнуться на Андрея. Я знал что квартира большая и в некоторых помещениях я так до сих пор не был. И я побежал туда, где бывал раньше — в гостиную с кожаным диваном. Там тоже никого не оказалось. Мелькнула мысль, что если я сейчас столкнусь с Хозяином, то нужно сразу падать ниц — он, наверное, рассердится. Хотя вот только что лил слезы и разваливался на части — я бы не удивился. Я двинул по другому коридору, менее пафосному и именно там наконец увидел нашего главного охранника: — Саша! Саша! Куда пошел Андрей Николаевич? Черт! Саша! — Ты откуда тут взялся? — Александр остановился когда уже собирался войти в одну из дверей. Я не знал, как себя вести, но поборов неуверенность начал объяснять. — Саша! Я не уверен. У меня плохое предчувствие. Надо найти Андрея. Надо его найти. Александр секунду смотрел на меня недоверчиво, потом метнулся в гостиную, потом в столовую. Встретив по дороге еще двоих парней из охраны, направил их «посмотреть камеры». Единственно, что успокаивало — из квартиры Андрей точно не выходил. Он был где-то тут. Я тоже двинулся на поиски. Зашел в пыточную. Там его не было. В кабинете тоже. Я даже под стол заглянул. Взгляд пробежал по столу — аккуратные папки и стопки бумаг. Посередине стола один лист. Я бы и внимания не обратил, если бы он не лежал отдельно и не мелькнули на нем знакомые имена: Андрей Морозов, Виктор Морозов. Я на секунду завис, пытаясь понять, что же я вижу. Но обдумывать было некогда. Я паниковал — куда же Андрей делся? Куда можно деться в квартире, пусть и большой. Охрана искала его еще минут 10. Его обнаружили в гардеробной. Я услышал крики с той стороны когда вышел из кабинета. Андрей, свернувшись клубком, лежал на полу гардеробной. Видимо, специально сюда забрался, чтобы случайно не обнаружили. И камер здесь не было. Я вбежал и увидел Сашу, держащего Андрея за руку. — Пульс есть. Был повод? — Был, Саш! Что с ним? Охранник мотнул головой, подхватил Андрея на руки, понес его в ванную. Кинул другому охраннику телефон. — Набирай скорую. Тот схватил трубку, набрал, продиктовал адрес. Саша в это время пытался растормошить Андрея. Тот ни на что не реагировал. Меня трясло. Услышал от Саши команду: «Сгинь». Поняв, что объяснять наличие голого парня в комнате приехавшим врачам скорой помощи не стоит, уполз в пыточную и что было дальше не видел. Я не знал успели ли мы ему помочь или нет. Дергался и изводился. За дверью слышался топот ног, незнакомые голоса. Саша и пришельцы о чем-то спорили, а я прислушивался, пытаясь понять, как там мой Хозяин. У меня сводило кишки от волнения и какой-то обиды. Я же только что осознал, как он мне дорог. Понял, что я хочу биться за него. Подумал, что мы можем победить вместе и будем потом жить — долго и счастливо. Я — наивный, неисправимый оптимист — решил, что он сделал шаг, чтобы вырваться из своего Ада. И тут же, будто этот шаг сожрал последние его силы, отказался от борьбы. Чертов трус! Но я не имею права так говорить. Как можно считать трусом человека, который пережил такое и смог встать на ноги? Не трус. Но от этого становилось еще больнее. Я злился. Андрей притащил меня к себе. Привязал, пленил, измучил, влюбил, в конце концов, каким-то непостижимым образом. И… бросил. Сволочь! Как он посмел? Мне ведь тоже трудно. Но я — раздавленный, униженный и лишенный всякого достоинства человек, держусь. Не пытаюсь покончить со всем этим, терплю, хоть мне почти все время страшно и больно. Ради него терплю, его жизнь пытаюсь облегчить, сберечь. А он…! О чем он думал?! Не соображал, наверное, ничего спьяну. Я прикусил губу — ведь сам только что ему сказал — «Ты не остановишься». Но я могу ошибаться. Неужели мы — два взрослых человека — не сможем найти приемлемое равновесие? Мне подошло бы почти все что угодно и с его тренировками мои возможности растут. Мы можем вместе поискать выход. Решил меня освободить таким вот изысканным способом! А обо мне он подумал? Я и так только-только почувствовал себя расплатившимся за свои грехи, только-только притерпелся к своей роли в его жизни. Почему нужно что-то менять? Я же сам в петлю полезу если из-за меня с ним опять что-то случится. Да я же не смогу без него теперь! Дорог он мне, черт побери! Я же пытался сказать, объяснить. Мне хотелось орать от отчаяния. Я не стал вставать на ноги, так и сидел на коленях. Ничего не кончилось, надо держаться. Его откачают — я уверен. Мы не опоздали. Надо дождаться Александра. Прошел час. Беготня за дверью стихла. Я ждал. Но когда Александр вошел не смог даже спросить — горло перехватил спазм. — Он наглотался снотворного. Откачали, жить будет, сейчас спит. Хотели забрать в больницу — мы не дали. Он нас порвет если проснется не дома. Велели следить за ним и если что — вызывать. Сможешь? Через пару часов приедет Анастасия Павловна. — Конечно. Я подежурю. А последствия? Могут быть? — Не должно. Мы быстро среагировали. Через час было бы поздно. А так — помучается слегка и придет в себя. Ты мне скажи, чего это он? Вроде все спокойно было. — Саш, с ним всегда неспокойно. Вы просто совсем не в курсе. Как вы думаете, что я здесь делаю? — Ну, ваши игры меня не касаются. — Слушай, ну вы ведь понимаете, что это не игры. То, что он делает — ненормально, я действительно все время хожу с ним по грани. Или вы считаете, что я сам на это все подписался? — Ну я… Нет. Конечно я не думал. Я знаю, что он тебя принудил. Но я не думал, что он сам из-за этого так переживает. Полагал — он просто наказывает тебя, а сам — совершенно спокоен. Мне казалось — он самый уравновешенный человек, которого я знаю. Он за что-то тебя ненавидит, но это не значит, что он псих. Саша замолчал, а я не стал комментировать это заявление. — Или я не прав? Ты хочешь сказать, что он не контролирует эти свои развлечения? Что он, правда, может тебя…? — Нет Саш, он не просто наказывает. Все сложнее. Он боится что может перейти точку невозврата. Вы, Саша, должны понять, он очень много страдал и его психика здорово покорежена. Я тоже не знал подробности, думал, если дам ему спустить пар он успокоится. Не вышло. Все зашло так далеко, что мне уже сдохнуть хотелось. Вы же все видели. К тому же, вы прекрасно знаете, что вырваться я не мог. А сегодня я ему обрисовал картинку, к чему мы, таким образом, прикатимся. Она ему настолько не понравилась, что он решил отравиться. Так-то. Я вроде и не виноват, но виноватым себя чувствую. — Нда, ну и дела. Но ты за ним присмотришь? — Да, Саша, я буду с ним. Я остался в комнате с Андреем один. Сидел у него в ногах на кровати и смотрел на моментально осунувшееся лицо. Вот, только что разговаривал с ним, он меня обнимал, а тут раз — и лежит почти трупом. Как же он так мог?! Меня съедала боль и бешенство одновременно. Как он посмел, после всего, что делал со мной вот так взять и попытаться смыться. Я смотрел на его какое-то по-детски обиженное лицо, на бледные руки, слушал его дыхание и не мог поверить, что он хотел меня бросить. Мне хотелось прикоснуться к нему, прижаться всем телом, чтобы согреть, успокоить. И самому согреться. Да, конечно я понимаю, у всех бывают минуты слабости, но от него я почему-то не ожидал. Я чувствовал смутное удовлетворение от того, что поверил своим инстинктам и не позволил ему покинуть этот мир. Я с ним еще не закончил. И мне на самом деле было неважно, накажет он меня потом, или простит. Я опять был готов пережить все. Странно. Мое настроение только за этот неимоверно долгий день умудрилось поменяться раза 3 туда-сюда. То я готов был сдохнуть, то мне захотелось выжить, то собрался права качать, то я опять готов пытки в любом количестве терпеть. Я уже сам себя не понимал. Как флюгер болтался, не мог определиться, что правильно и что неприемлемо. Андрей заметался в постели, и я, чтобы как-то его успокоить подполз ближе и прижал его к себе. Это помогло. Он затих, уткнулся в мое плечо носом, крепко перехватив поперек туловища рукой. Подумал — если проснется завтра в таком положении — быть мне битым. Но страха не было. Что он может мне сделать? Может попробовать изобрести новое испытание. Может повторить что-то из прошлого репертуара, усиленно и с размахом. Но это я переживу. Но чем дальше, тем меньше я боюсь. Не хочу бояться. Когда приехала Анастасия Павловна, я все еще сидел на постели Андрея. Я не мог выбраться из его захвата. Доктор только покачала головой, когда я ей показал всю безнадежность моих попыток. Она осталась в комнате, и мы тихо разговаривали. — Расскажи, что тут случилось? Почему он вдруг решил покончить с собой? — спросила она. Я рассказал. Почти все. Не стал рассказывать только о том, что произошло с самим Андреем в прошлом. — По-хорошему — ему в больницу нужно. Анатоля вызывали? — Честно говоря — не знаю. Я слышал, после таких вещей можно и принудительно на лечение отправить. Родственники могут. — У него из родственников только дядя Вова. Ему уже сообщили. Завтра приедет и решит. Но, зная его, вряд ли он будет настаивать, если Андрей Николаевич ему пообещает больше не чудить. — Анастасия Павловна, а где родители Андрея? — Ты не знаешь? Они погибли три года назад. Автокатастрофа. Час от часу не легче! Я снова попробовал выбраться и … о чудо! Меня выпустили. Я соскользнул с постели, а Андрей что-то недовольно пробурчал. Ну как же, грелка ушла! Хоть смейся, хоть плач. Я перебрался в свою клетку. — Ты поспи. Черт его знает, что надумает проснувшись. Будить не буду. Почему-то во мне проснулось какое-то нежелание оставлять Андрея без присмотра. Но, Анастасия Павловна была права — если я не высплюсь, завтра может быть гораздо тяжелее. Если подвергаться наказанию, то хоть на отдохнувший организм.