Green-eyed monster

Если бы Чонгука спросили, больно ли ему после расставания с Тэхеном, он бы посмеялся и сказал, что нет. Не соврал бы, потому что «больно» — не совсем верное слово. Пожалуй, это то состояние, когда холод становится настолько силен, что начинает обжигать. Когда боль становится сильна настолько, что заполняет собой все вокруг и превращается в пустоту. Поэтому нет, Чонгуку не больно. Ему куда хуже. Ким Тэхен — наркота пострашнее героина. Чонгук смирился уже, что с этой иглы ему не слезть, да и не хотел он слезать, «торчал» бы вечность, вот только дозу отобрали внезапно и без подготовки, а что с этим делать — не сказали. Разбирайся сам, Чонгуки, ты уже взрослый мальчик, и плевать, что загнешься. А в том, что он загнется, Чонгук не сомневается. Тэхен отравил его вены, пробрался в кровь, прописался внутри где-то на уровне ДНК, и вытравить его из себя — миссия из разряда невозможных. Чонгук пытается, честно. По-всякому. И алкоголем (получая потом по шее от хенов), и чужими ненужными объятиями, и часами самовнушения, и работотерапией, даже вшивыми статейками типа «как забыть бывшего парня, если любишь эту сволочь до беспамятства» и «что делать, если тебя кинули как собачонку» — разве что огнем не выжигает, как заразу. Ему даже помогает, легче становится дышать и жить, и вроде мир не такое уж и дерьмо — ровно до того момента, пока он не видит Тэхена в коридоре общаги, не натыкается на него на кухне в два часа ночи, не сталкивается с ним взглядами в зеркалах танцзала, не оказывается сидящим рядом в салоне автомобиля или самолета или прижатым на очередном музыкальном шоу. И все аутотренинги и советы маститых психологов разом забываются и становятся неважны, а в голове набатом понимание: не спастись. Один взгляд, и все усилия летят в никуда. Одно слово, и ты снова заворожен, как в самый первый раз. Одно касание, и тебя можно соскребать по кускам. Звучит глупо и драматично; всего-то пара взглядов, чуши вроде «доброго утра» да случайных соприкосновений плечом или скользящих касаний кончиками пальцев по теплой коже — это такие мелочи, кто вообще станет от них умирать? Но факт есть факт: каждый гребанный раз Чонгук переживает маленькую смерть — моральную, а не оргазм*. Эти чувства тянут его в огромную яму — Чонгук не умеет справляться с Ким Тэхеном, никогда не умел. Он хотел бы никогда больше его не видеть и не вспоминать, чтобы иметь хотя бы призрачный шанс на выздоровление, и невозможность этого заставляет желать забиться в угол и глухо завыть. Чонгук абсолютно беспомощен перед ним. И из этой беспомощности рождается гнев.

***

Отталкивать от себя Тэхена становится почти привычкой. Тот прет как танк, ничего не смущаясь: как ни в чем ни бывало закидывает руки на плечи, ерошит волосы, предлагает прогуляться или поиграть в игры, посмотреть вместе дораму или сделать хенам парочку веселых подлянок — будто бы не было расставания, будто бы не он бросил Чонгука ради какого-то неизвестного урода, будто бы между ними все в порядке. Чонгуку не раз хочется спросить: Тэхен и правда такой наивный или ему попросту плевать на Чонгука и его чувства? Почему он продолжает пытаться, словно они хоть когда-нибудь смогут стать друзьями?! Где-то внутри маленькая часть него каждый раз бьется в припадке — причинять Тэхену боль для Чонгука все равно, что резать самого себя — и краем сознания он понимает, что Тэхен искренен в своем желании наладить контакт, что Чонгук все еще ему важен и ценен, пусть и всего лишь как друг, но всякий раз, как он почти решает хотя бы просто поговорить с ним, то вспоминает, что Тэхен ушел от него и счастлив сейчас с другим. И стоит лишь на долю секунды представить, как он отдается другому, как чужие руки скользят по его телу, даря наслаждение, как чужие губы пьют его сладкие стоны, как глаза застилает пелена, а ребра сдавливает так, что становится трудно дышать, и злые слова срываются с губ сами собой. Его бесит каждая тэхенова попытка — настолько, что жутко чешутся кулаки. Чонгука почти что скрючивает от желания сделать ему так же больно, приобщить его к своим ощущениям, чтобы Тэхен сполна познал тот маленький ад, на который его обрек. Чтобы нес за него ответственность. И в том, как искажается от боли красивое тэхеново лицо, в том, как чутко отзывается на это собственное израненное сердце, Чонгук видит определенное садомазохистское удовольствие. Он понимает, что его несет. Почти слышит, как одна за одной выбиваются пробки в его голове, но поделать с этим ничего не может. Точнее говоря, не хочет. Спускает все на тормозах, упиваясь собственным положением обманутой в лучших чувствах жертвы и претворяя в жизнь известную поговорку про «от любви до ненависти». Он колет Тэхена острыми словами и действиями, а после вцепляется в Чимина, как в спасательный круг и, гордо вскинув голову, победителем покидает поле боя (сбегает, на самом деле — потому что знает, что проиграет, оставшись). «Отъебись от меня, ясно? Найди себе другую жертву, а меня оставь, блядь, в покое». Последняя капля, последний рубеж — Тэхен больше не приходит, не пытается пролезть внутрь и, кажется, наконец-таки по-настоящему оставляет в покое. Взаимный тотальный игнор и холод — новая веха в их отношениях. Чонгук искренне рассчитывает, что станет проще. И вряд ли кто-то может его винить.

***

— У меня такое чувство, будто Тэ думает, что между нами что-то есть, — задумчиво произносит Чимин, глядя так, будто бы познал тайны Вселенной. — Ты серьезно решил поговорить об этом сейчас? — недоверчиво спрашивает Чонгук, украдкой бросая взгляд на стоящего поодаль и болтающего с нуной-стилистом Тэхена. Они готовятся к съемкам для японского журнала, и пока на площадке отдуваются старшие, а в данный конкретный момент Юнги-хен, Чонгук решил засесть в укромном местечке у лестницы, наивно полагая, что тут его не найдут. Ну, да, конечно. — А то ты важными делами занимался, ага, — Чимин бесцеремонно садится рядом, двигая его ближе к перилам. — Я давно думаю об этом. То, как он смотрит, когда мы вместе… мне не дает это покоя. — Ну, у него, пожалуй, есть мотивы так думать, разве нет? — Чонгук жмет плечами, делая вид, что наблюдает за тем, как старательно кривляется на камеру Юнги-хен. — Мы даем все поводы. Это правда: последние месяцы они постоянно тусуются вместе. Зависают в комнате Чимина и Хосок-хена, реже — в чонгуковой, тот не горит желанием пускать чужих на свою территорию, иногда мотаются вместе по городу или, что чаще, тренируются в танцклассе или спортзале. Из них довольно странная парочка, и, кажется, хены удивлены их внезапному и резкому сближению — хоть они не задают вопросов, Чонгук чувствует на себе их взгляды. Непонимающие или даже почти осуждающие, но ему откровенно плевать, кто и что о нем думает. Он в последнее время вообще плевал на всех вокруг, и Джин-хен не упускает случая вздохнуть, какой тяжелый у Чонгука пубертат и сил бы им всем побольше, пока не загремели в больницу с нервами или в тюрягу за убийство. Намджун-хен не раз и не два вызывает его на приватный разговор тире нудную лекцию о правилах поведения с коллегами, от которых тошнит почти физически; Хосок-хен изредка пытается выведать, в чем дело, но быстро сдувается и сам забивает на Чонгука болт, оставаясь в спасительном нейтрале. Молчат только Тэхен и Юнги-хен. Первый вряд ли даже замечает происходящее — у них с Гуком все еще игнор, и последнему нравится смаковать мысли, насколько тот сейчас поглощен новыми отношениями, — второй же то и дело поджимает губы и смотрит так, что хочется сбежать. Они с Тэхеном никогда не посвящали хенов в тонкости своих взаимоотношений, логично решив, что это не их хенское дело, но глупо полагать, что никто ни о чем не знал. Чонгук уверен, что если кто-то и не знал наверняка, то догадывался, и, конечно, их размолвка незамеченной тоже не прошла. Как и резкая смена приоритетов. На самом деле, Чонгук не то чтобы сильно в восторге от присутствия рядом своего главного конкурента — простите, бывшего главного конкурента — но так уж вышло, что Чимин единственный, кто может его понять. Пусть и своим куриным мозгом — все лучше, чем ничего. И, если начистоту, когда между ними не стоит Тэхен, то хен не так уж и плох. Они друг для друга — нечто вроде фантомного костыля, этакой таблетки плацебо, только вместо сахара в ней яд. Чонгук знает, что эта связь, духовная или телесная, не приносит желаемого облегчения никому из них, но болеть вдвоем проще, чем поодиночке. Хотя бы потому что знаешь, что другой страдает вместе с тобой. И отказаться от этого Чонгук пока не готов. — Ты, кажется, не особо паришься из-за того, что твой бывший, — Чимин выделяет это слово особой интонацией, за которую его хочется удавить, — может считать, что ты трахаешься с его лучшим другом. — А должен? У него все хорошо, у нас с тобой тоже. Мы горячая парочка, разве нет? — Чонгук усмехается. — Фанатки от нас в восторге. Чимин возводит очи горе. — Я говорю не о твоем желании продемонстрировать ТэТэ, как у тебя все заебись, — поясняет он, и едва Чонгук успевает открыть рот, чтобы возмутиться, что ничего он там не демонстрирует (ложь, они оба это знают), как он добавляет: — Мне все больше кажется, что нет у него никого. — Чушь! — выходит куда резче, чем должно было бы. — Тише ты! — шикает Чимин, быстро оглядываясь по сторонам, и продолжает полушепотом, хотя в их углу и так никого поблизости не наблюдается. — Я за ним наблюдаю уже с месяц, и каждый раз, когда он видит нас вместе, у него лицо такое, будто ему очень больно, но он терпит. Ну, ты знаешь, как это бывает, то самое его страдающее лицо. — Совесть мучает, что кинул нас? — хмыкает Гук. — Пусть, ему полезно. Чимин страдальчески вздыхает. — Блядь, может, ты хоть попытаешься на минутку засунуть свою обидку себе в задницу и посмотреть объективно? — Обидку? — тут же взвивается Чонгук. — Прикольные у тебя эпитеты, хен. Я его любил, а он меня бросил, выкинул, как надоевшего щенка — нас обоих, вообще-то — ты это называешь обидкой? — Любишь. — Чего?! — Любишь, Чонгук, в настоящем времени. Хоть тут себя не обманывай. — Да пошел ты знаешь, куда! — он подрывается с места, намереваясь свалить куда подальше, но Чимин удерживает его за рукав. — Да сядь ты, придурок, — он трет ладонью лоб. — Черт, может, это тупо, но чем больше я смотрю за ним, тем больше думаю, что он бросил тебя не потому, что разлюбил. Чонгук чувствует, как остро колет в груди — неудивительно, учитывая, что Чимин ковыряется в ране ржавым гвоздем. — Ты его знаешь, — продолжает тот как ни в чем ни бывало, — придумал что-то там себе в башке, и вот тебе результат. Вам бы поговорить нормально. Выяснить, что действительно произошло, потому что мне он так ничего толком и не сказал. — Зато мне сказал все предельно ясно. «Наша любовь отличается, Гуки, отношения изжили себя, давай расстанемся» и бла-бла-бла. Чего непонятного? — Чонгук переходит на диалект, даже не замечая этого. Перед глазами моментально встает сцена их с Тэхеном расставания — то, что он так упорно пытается оставить в прошлом, и вмешательство Чимина ему сейчас совсем ни к черту. — Он сказал, что больше не любит тебя? — Да, сказал, — если бы слова имели вес, то на голову Чимина приземлился бы нихуевый такой камень. — Доволен? — Ты уверен? Именно это он и сказал? «Чонгук, я тебя больше не люблю»? Ладони сами собой сжимаются в кулаки. — Ты специально это делаешь или что? — контролировать голос удается с трудом. — Пытаешься сделать мне больно? Так зря стараешься, потому что мне плевать. — Из нас двоих мстительный ребенок — это ты. Но я серьезно сейчас, просто присмотрись. Ты же знаешь его лучше всех, у вас связь на ментальном уровне каком-то, вы же как гребанные соулмейты. — Быть соулмейтом — это твоя роль. — Моя роль, твое призвание, — Чимин усмехается уголком рта, но тут же серьезнеет вновь. — Слушай, когда я смотрю на ТэТэ, то вижу в его глазах то же самое, что в твоих. И даже самый отбитый придурок с синдромом Дауна скажет тебе, что влюбленные люди так не выглядят. За исключением тебя, конечно. — Я не влюблен, все в прошлом. — Продолжай убеждать себя. — Зачем ты вообще говоришь мне это? Получил диплом семейного психолога на досуге? Решил воплотить свой образ всеобщего ангела в реальность? Чимин жмет плечом и отводит взгляд — явно чего-то недоговаривает. — Считай, что я решил побыть хорошим хеном и дать тебе шанс. У тебя есть две недели перед отпуском, чтобы разобраться. — Иначе что? — Чонгук театрально насмешливо вскидывает бровь. — Иначе я буду действовать. — У тебя все равно нихуя не выйдет, — бросает безразлично, даже не замечая, как сильно впивается ногтями в ладони. Чимин только ухмыляется. — Вот и посмотрим, макнэ, — и, легко поднявшись, уходит. Чонгук смотрит ему вслед, наблюдает, как он подходит к Тэхену и нуне, как приобнимает его за плечи и, обернувшись к Чонгуку, дерзко подмигивает. Мелкая сволочь! Как будто у него что-то там может выгореть, ага, триста раз! Чонгук демонстрирует ему средний палец и резко отворачивается — на съемочной площадке Юнги сменил Намджун-хен, — но не выдерживает и минуты, бросает взгляд снова. Тэхен сегодня невъебически красив, ему наконец-то подобрали достойный аутфит, и новый цвет волос ему идет чертовски — он выглядит просто космически, и тут даже не валить и трахать, а падать на землю и поклоняться, как божеству. Жаль, что божество из него довольно жестокое. Любимое. Чимин не прав, Чонгук себя не обманывает. Бравирует перед другими и перед самим собой, потому что выглядеть влюбленным дураком ему хочется меньше всего, но не обманывает. Да и смысл? В его внутреннем мире все ясно и просто, и у стрелки компаса только один личный север. Чонгук все еще любит Тэхена. И вряд ли когда-нибудь сможет перестать.

***

— Хватит. Это слово, сказанное безапелляционным тоном, вынуждает Чонгука поставить игру на паузу и поднять взгляд на сидящего за столом Юнги. Последние недели две (какое удивительное магическое совпадение, Чонгук!) он повадился приходить к нему в студию на диван с упаковкой пива в обнимку, чтобы сбежать от всего остального мира и немного подумать. Собственная комната внезапно стала давить, а здесь Чонгук словно чувствует себя под защитой. Странное чувство. Он в курсе, что Юнги не одобряет его откровенно мудацкое поведение последние месяцы, но дико благодарен ему за то, что тот его не прогоняет. В студии Намджуна не посидишь — тому для вдохновения нужно полное и тотальное одиночество. Юнги одиночество не нужно, ему даже по приколу, когда кто-то сидит рядом, главное — тишина. А тишину Чонгук вполне способен ему обеспечить. Но, кажется, ей, как и спокойствию Чонгука, пришел конец. Юнги разворачивается в кресле, и взгляд его тяжелый и наполнен какой-то мрачной решимостью. Чонгук непроизвольно сглатывает. — Ты закончил работу, хен? — невинно пробует он. — Ты знаешь, что я не об этом, — Юнги оборачивается и, протянув руку, подтягивает к себе ближе полупустую пепельницу. Пачка сигарет и зажигалка всегда у него под рукой. — А о чем? Юнги прикуривает и выпускает в сторону Чонгука первую струю дыма. — Если ты хочешь поиграть в мальчика-болванчика, то я тебе подскажу, Чонгук, мне несложно. Я о тебе и Тэхене. — Я не хочу об этом говорить, — бросает Чонгук и предпринимает попытку снова уткнуться в экран. — Не хочешь, — соглашается Юнги, — но будешь. Не думай, что я не вижу, какой пиздец между вами происходит. Вами тремя, я имею в виду. — Все в порядке, хен, не о чем говорить. Все счастливы. — Тэхен тоже так говорит, ага. Только счастливым не выглядит. Да и ты тоже, хотя должен бы, — Юнги делает глубокую затяжку. — Расскажи-ка мне, Чонгук, почему же ты не счастлив. — Если ты так много знаешь, хен, — Чонгук не удерживается от яда в голосе, — то в курсе, что мы расстались. Надеюсь, вопрос снят? — И что, ты мучаешься совестью теперь? Или внезапно осознал, что все-таки любишь Тэхена, а не… блядь, — Юнги прикрывает глаза и, сделав глубокий вдох, смотрит прямо Чонгуку в глаза. — Ты любишь его. Не вопрос — утверждение. Странное утверждение, будто бы его только что озарило. Как будто до этого было не очевидно, ха. — Ты ведь и так знаешь ответ. Чонгуку кажется, что он что-то упускает, и прямо перед его глазами разворачивается спектакль, где он играет роль, о которой его никто не предупредил. Это смутное ощущение подставы невольно заставляет нервничать. — Любишь, — повторяет Юнги, словно пробует новое слово на вкус. — Да, люблю! — Чонгук закусывает губу. — Люблю, ясно? Что теперь, вздернуться? Я не могу вытравить это из себя! — А Чимин что? Он тоже… любит? — Он утверждает, что да. Как по мне, так это просто маниакальная страсть к френдзоне. Юнги гасит сгоревшую до фильтра сигарету о дно пепельницы и тут же берет новую. — Ебланы, — глубокомысленно выдает он, затянувшись, — Блядь, какие же вы ебланы. Вы все. Чонгук с силой сжимает жестяной бок пивной банки. — Ну, спасибо тебе, хен. Очень жизнеутверждающе. — Вам нужно поговорить, Чонгук. Серьезно поговорить. — Блядь, вы что, сговорились? Нам не о чем разговаривать! Все давным-давно решено. Мы расстались — точка. Прошло уже дохуя времени, какой смысл бегать за ним и просить ответов, как какая-то вшивая собачонка? — Но ты любишь его. — Это ничего не меняет. С чего вообще такая забота? Разве для всех же не лучше, что мы разошлись? В конце концов, наши отношения ставили под удар всю группу. Юнги выпускает в потолок идеальное кольцо дыма. — Я не скажу, что поддерживаю это, — говорит он, — но вам двоим лучше вместе, чем поодиночке. По одному вы разнесете нам всю группу по кирпичикам — собственно, вы уже это делаете, и мне это не нравится. Заебало смотреть на ваши кислые рожи и выслушивать нытье Тэхена, я так сам свалюсь с глубокой депрой, а я еще планирую взять «Грэмми», знаешь ли. — Люди расходятся, хен, так бывает, — терпеливо повторяет Чонгук, делая большой глоток пива. — Чувства нельзя вернуть по мановению волшебной палочки. Но обещаю, что на группе наши взаимоотношения никак не отразятся. Получишь ты свою «Грэмми». Юнги с сожалением качает головой, будто бы ожидал иного ответа, и замолкает ненадолго. За время молчания он успевает прикончить еще одну сигарету, уже третью по счету, а Чонгук — допить свою банку и приняться за следующую. — Представь себе, что мир рухнул, — говорит он наконец. Чонгук вскидывает взгляд. — В смысле? — В прямом. Случилась какая-нибудь космическая херня, на нас упал метеорит или еще что-нибудь. Представь, как ты стоишь посреди разрухи, вокруг нет никого и ничего, ты в одежде не по погоде, у тебя нет телефона, еды, воды и денег, ты не знаешь, что с твоими близкими. Что ты будешь испытывать, Чонгук? Какие чувства? О чем ты будешь волноваться? О ком? Будешь ли о чем-то жалеть? Что будешь делать в первую очередь? Чонгук недоуменно хлопает глазами. Представить? — Подумай об этом, — добавляет Юнги. — Только молча, будь добр, потому что я собираюсь продолжить работу, и если будешь мешать, я выставлю тебя отсюда к чертям, — с этими словами он надевает наушники и, развернувшись к монитору, начинает снова яростно щелкать мышкой. Чонгук в растерянности откидывается на спинку дивана и делает глоток ставшего почти теплым пива. Совет хена кажется ему смешным и нелепым — какая еще катастрофа, в самом деле? — а после все-таки закрывает глаза и думает. Он видит себя посреди разрушенного города. Вой машин, пожары, крики, смерть вокруг — представить несложно, он тысячу раз видел это в боевиках и супергеройских фильмах. Телефон сломан, на нем самом надето только то, что было «до», ни денег, ни документов, ни ключей. Да и дома, который можно бы отпереть этими ключами, больше нет. Картинка так ярко встает перед глазами, что Чонгук будто бы наяву чувствует удушливый запах гари и слышит истошные крики со всех сторон. Что он чувствует сейчас? Ответ прост — растерянность, непонимание, страх. Вот только… Не за себя. «О чем ты будешь волноваться? О ком? Будешь ли о чем-то жалеть?» — как нельзя кстати всплывает в голове. Чонгук открывает глаза. Он знает, что ему нужно сделать. ____ *Petite Mort (фр.) — букв. «маленькая смерть», является эвфемизмом оргазма.