Граница Миров

Он шарил руками, сбитыми в кровь и лохмотья кожи. Касался камня. Не принадлежавшего миру людей. Когда-то его касались руки Богов. Жаркого, как открытое пламя и острого, как лезвие меча. Темнота кругом колыхалась, дышала и стенала, выла и гудела, шептала. Она жила рядом с ним. Еще не поглощала, вдыхала аромат, готовясь вкусить. Но не приближалась. Не могла. И он это знал. Длань Богов, он для Тьмы хуже яда; надолго ли? Как скоро сияние божественной милости набьет Тьме оскомину и притупит отвращение? Его пальцы снова ощупали острый камень. Оставили след за дрогнувшим пальцем, вязкий, острый, мгновенно вскипающий от жара камня и высыхающий — его кровь. Он выводил кандзи, одно за другим. Не особенно задумываясь о том, какие знаки выбирать. Пальцы сами порхали по острой стене. Больно, но стоит того, чтобы отвратить неминуемую беду. Тьма рыскала рядом, искала прорехи, потайные углы. И нашла ее — Сидзиро. Девочку, что связана с ним единой нитью. В тот день, когда судьба столкнула их вместе, Итачи не думал о последствиях своего поступка. Ему просто требовалось нечто хорошее для себя. Не для Боода или Богов. Шисуи отговаривал, не хотел рисковать. Но Итачи уже давно знал, что ему не позволят остаться дольше. Они и так затянули. Итачи верил, что своим поступком спасает Боода от еще больше крови и ненависти. Насколько прав он был? В тот день он хотел помочь, сделать то, что по силам только ему. И помощь потребовалась ей. В темноте у Итачи было достаточно времени на размышления и он пользовался им. Думал о Сидзиро, для которой стал больше Бога. Но заслужил ли? Кто угодно мог подвернуться под руку — не она. И никто не ценил бы его так сильно, как она. Впрочем, именно связи с ней Итачи был рад. Девочка искренна. Ее душа открыта, а чувства прозрачны, как слеза младенца. Через нее, как отражающую мир призму, он узнавал и понимал Боода, с его новыми проблемами и заботами. И сейчас настал момент ему вмешаться в происходящее. Пальцы все еще чертили кандзи. Их двойники отзывались тысячелетней связью древней крови пронесшей свою историю через Учиха — минувших Райто. Уводили его вглубь Джихи и следили за ней — посланницей Тьмы. Встретив Сидзиро, подавшись желанию оставить себе последнее приятное воспоминание, Итачи и представить не мог: во что втягивает девочку. Коснувшаяся и Света и Тьмы. Черная длань не исказит ее сущности, не превратить в уродливое подобие демона. Поглотив ее Тьма, наконец, проникнет в Джихи, куда прежде ей хода не было. И Тьма знала это. Рыскала по углам. Посылала тварей. Один из таких притаился в Джихи. Кандзи рода ловили следы, выдавая мальчику. Он знал, что должен сделать. Где закрыть проходы и уничтожить сущность без лишнего шума. Кровь рода, веками омывавшая Джихи охотно откликалась на каждый его зов. Наливалась силой и мощью. Плела путаную паутину — западню. Зачем Сидзиро появилась в этой комнате, он узнал чуть позже. Слишком увлекся кровью и забыл о ней. Напрасно. Сидзиро обладала уникальным даром появляться там, где ей не место. Как и в тот день. Но что заставило девочку вернуться? Кинжал. Тот самый клинок, который он заказал для младшего брата. «Несущий Свет» испещренный символами его крови. Чтобы прийти на помощь, если она понадобиться младшему брату. Пусть не лично, но силой крови. Почему кинжал у нее? Как попал к ней в руки? Саске не принял его? Отверг помощь и защиту старшего брата? Нет, Саске никогда бы так не поступил. Только не он. И в тот миг Итачи догадался, чья вина. Мать. Она всегда ненавидела отца и, как следствие, его сына. Она не позволила бы Саске иметь при себе вещь от него. Стоило поступить более хитро, но Итачи не хотел. Достаточно и того молчания, что он хранил многие годы, готовясь к собственному заточению. Призрачный шанс сохранить шаткий мир. Теперь у него есть только Сидзиро и Итачи мог полагаться на нее. Девочка никогда не придаст его, просто не сможет. Она подарит ему шанс на спасение всего Боода, пусть ему и придется заставить ее так думать. Но прежде необходимо вернуть «Несущий Свет», зажатый в уродливых крючковатых пальцах черной твари. Слишком большая сила сокрыта в кинжале, чтобы упустить его противнику. И Сидзиро, будто читая его мысли, тоже рвется заполучить кинжал — память о нем. Отважно бросается на тварь, хотя и знает, что силы не равны. И когда девочку охватывает отчаянье и чувство полного бессилия Итачи выводит окровавленным пальцем последний знак. Она взывает к нему, а внутренний взор мальчика заволакивает призрачная дымка. Он срывается и падает, с огромной скоростью, в кривизну воронки бытия. Туда, откуда начался мир. Открыв глаза, Итачи видит паукообразную черную тварь перед собой. Она рычит, скулит, воет. И в этом хаотичном наборе закладывающих уши воплях слышится отчаянная мольба. Не в смерти — в избавлении. Тьма исказила тело, разум, но не душу. Душа жива и ищет спасения. Он, без особого интереса, рассматривает тварь, корчащуюся у его ног. Пытающуюся подняться на ноги-лапы и узнает… — Така-сан, вот куда вы подевались Така-сан — старая служанка матери. Пропала много лет назад и тогда в Джихи все перевернули вверх дном. Ее искали пять лет, пока не признали: усилия тщетны. Теперь она перед ним, искореженная порчей до неузнаваемости. И Итачи искреннее жаль этой доброй и приветливой женщины. Она единственная, кто пытался убедить Микото проявить участие к жизни старшего сына, найти с ним общий язык. Покуда Така-сан была с его матерью, он тоже верил, что они смогут стать нормальной семьей: без разделений и границ, без ненависти и вражды. Но что толку лить слезы по безвозвратно ушедшим годам и возможностям. Изменить их никто не в силах, даже он. Но одно он сделать мог — освободить старую женщину от порчи. Спасти душу. «Несущий Свет» удобно ложится в его ладонь. Пальцы чувствуют с какой охотой и жаждой рукоятка впивается в пальцы. Кинжал знает свою задачу и готов выполнить ее. Стать оружием Света на пути в беспросветный мрак. Итачи помнит и знает все, чему его когда-то учил Шисуи. Силу удара, скорость, направление и точку, в которую удар нанести. Чтобы забрать жизнь быстро, одним ударом. Не допустить мук и без того исстрадавшейся души. Спасти, не убить. И он ударил… Черная гниль клубами вырвалась из раны, заволокла его ноги и руки, окутала зловонным дыханием, так что у мальчика сперло в груди. — Итачи-сама! Он повернул голову и увидел Конан. Ее удивленные, полные непонимания глаза. Воронка бытия вновь разверзлась под его ногами и с головокружительной скоростью увлекла за собой. Сбросила в темноту, оглушительно ударив о каменный пол. Перевернутый Храм вновь принял его в свои объятья, вышибив из мальчика весь дух. И черный, непроглядный мир Перевернутого Храма потух перед его глазами. *** Никогда в жизни Наруто не было так страшно. Даже плетки и розга, которыми дедушка с завидной регулярностью охаживал его зад не вызывали в мальчишке столь трепещущего ужаса. Он застыл, широко распахнул глаза и разинул рот. Щеки побелели, кровь отхлынула от лица. Превратился в каменное изваяние. Пожалуй, Наруто и вовсе провалился бы под землю, только бы не видеть этого. Сакура была права. Как же она была права! Не видеть больше Наруто синего неба и солнце больше не будет ласкать его кожу. Не красть яблоки у нерадивого торговца и не глушить рыбу палкой. Все закончилось. Не только детство, но и жизнь. Саске стоял рядом и даже неказисто пытался загородить собою остолбеневшего друга. Они поднимались тенями с земли. Неживыми, скользящими по ветру лентами. Восставали в полный рост и обретали плоть. Шиноби. Куда ни глянь. У каждого дерева, за каждым углом каждого дома. Десятки, сотни метров вокруг. Их было, казалось, тысячи. Со страху Наруто не мог сосчитать даже до десяти, но шиноби было больше. Гораздо больше. Мальчишка никогда не видел столько серебряных масок в одном месте. Саске тоже. Даже в Джихи никогда не собиралось столько воинов-теней. У маленького Райто сердце трепыхалось в груди, словно пичужка в клетке. Губы его пересохли, в горле встал ком. Шиноби ничего не говорили. В полном вооружении, статичные статуи с холодным блеском глаз в прорезях масок. Они решили убить его?! — Я его не крал! — вдруг заорал Наруто. Саске вздрогнул от неожиданности, заткнул уши ладонями. Покосился на друга. Но Наруто не смотрел на него. Казалось, мальчишка обезумел от страха, предвидя собственную кончину. — Я не знал, что он Учиха! Не знал, что он Райто! Ничего не знал! Он задохнулся воздухом и закашлялся. Согнулся пополам, стараясь отдышаться. Голос скрипел истерикой. — Успокойся, — шикнул Саске, стараясь не отрывать взгляда от безмолвных теней, следить за всеми разом. Казалось бы, шиноби — служители воли Райто. Саске не стоило бояться, но мальчику было страшно. Было что-то зловещее в этих холодных серебряных лицах зверей. В этих не мигающих глазах в прорезях масок. В этом неподвижном, статичном напряжении. Они пришли за ним? Чего они хотят? — Я не похищал Райто. Я не хотел! — в груди Наруто булькало и скрипело. Он захлебывался собственными слезами, трясся. — Не убивайте дедушку! Он ничего не знал. Это я убежал из дома. Дедушка не виноват! — Успокойся ты, — настойчивей потребовал Саске и дернул друга за ворот курточки. Заставил выпрямиться и посмотреть на себя. Шиноби не двигались с места. Наблюдали, выжидали, но чего? Кажется, глубоко в сознании, Саске уже знал ответ. Чувствовал его морозом по спине и липким потом, покрывшим лоб и ладони. Он боялся. Боялся шиноби, которые должны служить ему — Райто. Боялся как никогда в жизни. Саске помнил брата. Помнил его отношения с шиноби, сословием элитных войск. Итачи был настолько великодушен, что позволял им считать себя равными сыну Шизукана-самы. Итачи никогда не боялся и не устрашился бы сейчас. Но не Саске. Было в окруживших его шиноби нечто странное, напрягающее, выводящее из равновесия. Эта мысль сама собой сформировалась в сознании мальчика: «Они пришли за ним». Наруто громко шмыгнул носом. — Ты им не нужен. Ни ты, ни твой дед, — маленький Райто не сводил глаз с серебряных масок. Старался видеть все. Крутил головой. — Что вам нужно? Шиноби должны повиноваться и выполнять волю Райто, значит мою! Шиноби не шелохнулись, не издали ни звука, но Саске ощутил и понял это — они говорили между собой. Короткими взглядами, вздохами, осторожными движениями пальцев. О чем?! Речь мальчика их не впечатлила. Это бунт? Один из шиноби шагнул вперед, ничем не отличимый от остальных. — Шиноби — оружие Райто. И они принесли клятву верности Райто — не тебе! Саске вздрогнул. И без того лохматые волосы встали на затылке. Он вспомнил день Прозрения. Был слишком озадачен и напуган, чтобы уделять внимание подобным вещам. Но слова матери засели в голове: «Те, кто поклялся в верности Тьме»… Шиноби присягнули его брату, хотя Боги и отвергли его. Мальчик напрягся сильнее. Они могли сделать с ним все, что угодно. Конечно, Саске никогда не слышал, чтобы шиноби убивали людей, но что мешало им попробовать? Если они убьют Саске, то вернут Итачи. Вернут своего Райто. Мальчик только сейчас заметил, что его руки дрожат. Но он приложил все усилия, чтобы голос и взгляд оставались твердыми. Он не имел права показать свою слабость. — И чего вы хотите от меня? Убить, чтобы вернуть вашего Райто? Боги отвергли моего брата и обрекли на жизнь во тьме. Думаете мне приятно от этой мысли? Я уже решил, что когда вырасту и смогу сам принимать решения — вызволю его из Перевернутого Храма. Я… — Довольно, — оборвал его шиноби. Приказ прозвучал так строго, что Саске подавился собственными словами. — Мы здесь по другой причине. Хозяйка Джихи отняла у нас брата. Будет только справедливо, если мы отнимем у нее сына! Саске побледнел и, сам того не ожидая, отступил на пару шагов. Наруто оживился. Ему опасность не грозила и мальчишка встрепенулся. Выскочил вперед, широко расставил руки. — Вы не тронете Саске! Он мой друг, а я друзей в обиду не дам. — Отойди, мальчик, — сочувственно попросил шиноби. Наруто не шелохнулся. Саске закусил губу. В самом деле, что может сделать мальчишка против целого войска элитных воинов? Ни единого шанса. Белые и холодные пальцы Саске легли на плечо друга. Наруто дернул головой и удивленно взглянул на него. — Отойди, Наруто. Я должен повиноваться. — Нет! Никуда ты не пойдешь с этими уродами! Ты мой друг, а значит: мне тебя и защищать. Пусть ценой собственной крови! — Решимость Наруто вызвала у Саске лишь сочувственную улыбку, но душу согревала. — Не волнуйся. В конце концов, что они мне сделают? Не убьют же. — Он улыбнулся, Наруто тоже. — И правда, — фыркнул мальчик. Где это видано, чтобы шиноби убили кого-то из главной семьи, пусть и не хотели с ним считаться. Он отступил в сторону и позволил другу сделать пару шагов навстречу людям в масках. Саске старался сохранять самообладание, а еще веру в свои же слова. Не убьют ведь его, верно? *** Девочку толкнули. Она споткнулась и рухнула на колени в угол широкого зала. Села, поджала ноги, натянула подранное кимоно на тощие колени. Шмыгнула носом. Не от боли, от унижения. Шиноби, что неусыпно следили за ней, отступили. Растворились в тени и исчезли. Сидзиро осталась одна в большом додзе. Из настежь открытых дверей открывался прекрасный вид на храмовую гору и Иши, осаждаемый тысячами разъяренных горожан. Схватка там велась ожесточенная и, не смотря на усилия стражи Джихи и храмовой, могла обернуться не в их пользу. Кровь лилась всюду. Невинная кровь. Ветер приносил стоны раненых и хрипы умирающих. Сидзиро прикусила губу, чувствовала подступающие к глазам слезы. Что будет дальше? Девочку не пугала собственная участь. Что станет с ней, обыкновенной оборванкой из Хинмина? Грязь и нищета — ее родной дом. Ничем страшным это ей не грозит. Разве что Соноину прикажет ее убить… Но что, если обезумевшие от жажды крови горожане ворвутся в Иши?! Что, если они перебьют там всех? Что станет, если от Боода вообще никого не останется?! Этому безумию нужно положить конец и Сидзиро знала как. — Горожане умерят свой пыл, как только получат желаемое — видеть Райто! — ответом ей была тишина. Девочка огляделась кругом — никого. Но то лишь иллюзия. Она прекрасно знала, что шиноби рядом. Слышат и видят ее. Следят за каждым движением. Потому и не связали. Надумай Сидзиро сбежать, не прошла бы и пары шагов. А раз они рядом — пусть слушают. — Шиноби должны обеспечивать безопасность жителей Боода. Разве нет? Но вы позволяете убивать их. Литься крови! И ради чего? Уязвленной гордости?! Девочка замолкла, перевела дыхание. Выждала ответа, хоть одного слова — ничего. Шиноби умеют контролировать свои чувства. Их не вывести из себя подобными речами. Сидзиро вздохнула. Поправила волосы выбившиеся из пучка. Что еще ей оставалось?.. — Вы презираете Микото-саму, возможно, справедливо. Я не имею права судить вас за это. Мне тоже жаль, что с Шисуи-саном так обошлись, — где-то на фоне слышимости, прозвучал звук, похожий на недовольное фырканье. Девочка поняла, что нащупала слабое место. — Для меня Шисуи-сан стал старшим братом, как и для вас. Но ни я, ни вы не можем повлиять на его положение. Не Микото-сама вынесла приговор, а Яи-химэ. И изменить его никто не в силах. Даже Микото-сама. Но вы угрожаете ей, используя ее сына. Маленького мальчика, который никому не причинил зла! Подумайте, о том, что вы делаете. Саске-сама все лишь ребенок… — Ребенок?! — Сидзиро не ожидала столь бурной реакции и вскрикнула, когда из темноты комнаты вдруг вынырнул человек. Все это время он был рядом, сливаясь с тенями в комнате. И слова Сидзиро его разозлили. Гнев искрился в карих глазах в прорезях медной маски. Слишком вспыльчив, еще. — Сколько тебе лет, Сидзиро?! — Одиннадцать, — она потупилась. Не вынесла источаемой мальчиком ярости. — Одиннадцать и неделю назад твоя жизнь могла закончиться, — она вздохнула. Что ту возразить. — Когда закончилось твое детство? Когда игры перестали быть просто играми, ради собственного удовольствия? Девочка задумалась. Кажется, такого времени и не было никогда. Их было много: братья и сестры, они всегда дурачились и развлекались. Но не просто так. Они играли: ловя рыбу или собирая водоросли, грибы, осоку и бамбук, таская воду с реки, выбирая сорняки на грядках. Нет, их игры никогда не были только развлечением. Мальчик-шиноби ждал ответа. Внимательно следил за ее лицом, отражающим всякую мысль. Сидзиро старалась не смотреть на него. Девочку пугала маска — оскалившийся волк, точно готовый вцепиться в глотку. И безумный, ненавистный блеск глаз. — У тебя не было детства, — понял шиноби без ее слов. — Ты работала всю свою короткую жизнь. У меня детство было, но короткое. Пока родители не решили, что не смогут прокормить еще один рот. Мне было четыре. Знаешь, что они сделали? Нет, они не отдали меня в академию шиноби, что ты! Это ведь навлекло бы позор на их головы. Они бросили меня в лесах Канто! Одного, в чаще! Пусть сдохнет, чем кто-нибудь в Боода узнает, что они не в состоянии обеспечить собственных детей! Он задохнулся возмущением. В каждом слове шиноби Сидзиро чувствовала боль. Но злости в них не было. Он все еще не простил поступка родителей, хотя, конечно, не помнил их. Слава Богам! Видеть их каждый день в Боода и знать, что именно они выбросили его — ужасное бремя. Она хотела сказать что-то нужное, подбодрить. Он не дал, заговорил снова. Уже тише и спокойнее: — Две недели я провел в лесу. Питался землей и мхом, спал в опалой листве и грязи, чтобы хищники не наткнулись на меня. Думал ли я об играх — нет! Я выживал. Пока патруль шиноби не наткнулся на меня. Они спасли меня — они моя семья. И что должен чувствовать такой как я, когда у нас отнимают нашего брата и отца?! Смирение?! Почему Саске — ребенок, а я давно вырос?! Кто устанавливает правила, по которым только ее ребенок имеет право на беззаботное существование? Он — Райто, так пусть и будет им! Пора взрослеть! В этом проклятом городе ни у кого не было детство, кто давал право только ему ни о чем не беспокоиться. Сидзиро снова вздохнула. Все-таки он не прав, пусть и спорить с шиноби тоже не за что. Саске-сама не виноват. Ему всего восемь, что можно понимать в этом возрасте? Сидзиро и в свои одиннадцать мало в чем разбиралась, куда там. Тем более что и обучать ее было не кому. Девочка только сейчас училась смотреть на мир открытыми глазами, а не выискивать сор под ногами, только бы не навлечь гнев богача из верхнего квартала. Те, кто всю жизнь в грязи возятся, о духовном и высоком не думают. Им просто некогда. Не плетут интриг и заговоров, не убивают ради власти. Но в одном шиноби прав. Саске-сама вырос в Джихи. Видел отвратительную сторону власти. Должен был понимать происходящее вокруг. Значит не хотел. — Я понимаю, — Сидзиро наконец подняла взгляд на оскалившегося волка. — Но не могу согласиться. Да и Шисуи-сан сказал бы так же. — Откуда тебе знать?! — с сомнением спросил он. Девочка пожала плечами. Просто знала, не могла объяснить. Он вздохнул, шагнул к Сидзиро. Хотел было встряхнуть за шкирку, протянул руку… Внезапно, черная, вязкая тень метнулась от порога додзе прямо к ее ногам. Девочка вскрикнула и вскочила на ноги. В голове ожило недавнее воспоминание. Паукообразая тварь, поджидающая ее в комнате. Кинжал Итачи-самы был при ней и девочка сжала рукоять, готовая защищаться. Тень не достигла цели. Замерла у самых ее ног, проткнутая насквозь маленькой звездочкой. Дрогнула последний раз и рассыпалась колючим пеплом. Во все глаза девочка смотрела на мертвую тварь. То ли краб, то ли муравей — она так и не успела понять. Вообще не поняла, что произошло. Пепел ожил. Затрепетал, вздохнул, закружился на легком ветру. И из него воспряли тысячи мелких монстров — чернее ночи, воняющие гнилью и серой. Со скоростью молнии рассыпались они по додзе, забиваясь в каждый угол, протискиваясь под половицы. Сидзиро отскочила к стене, вжалась в нее спиной. Шиноби в маске волка, напрягся в двух шагах от нее. Меч в одной руке, кинжал в другой, звездочки на запястье. Трое его собратьев уже вступили в бой, нещадно рубя демонов в дальнем углу додзе. Звук схватки доносился и с улицы. Их окружили. Шиноби в углу рубили скоро, широко рассекая воздух. Блеск их катан слепил глаза. Два, пять, шестнадцать… Черные твари падали от их ударов, рассеченные надвое. Из ран вырывались клубы зловонной Тьмы, вздымающейся вверх. Она заволокла ноги шиноби до самых бедер, и скоро сквозь ее плотную завесу ничего не было видно. Шиноби рубили, энергично и точно, но победить не смогли. Черная река нахлынула со спины, поглотила их под собой, навалилась решительным натиском. Похожие на огромные загнутые когти лапы демонов рвали плоть, рассекая, как острым лезвием. Рвали артерии и вены. Кровь била фонтаном, окрасила стены додзе в алый. Сидзиро хотела отвернуться, но не смогла отвести взгляд. Мальчики-шиноби умирали молча, до последнего вздоха не опуская меча и продолжая рубить врага. Шиноби в маске волка ворвался в черную, перетекающую кучу. Рубил и резал. Хотел спасти братьев — не успел. Демоны облепили и его, полосонули острыми лапами. Он вырвался из потока тварей, отскочил назад. Маска, срезанная черными когтями, упала на пол. Громко стукнула и это был единственный звук, который слышала Сидзиро. Черные твари снова нахлынули на мальчишку, он отскочил. В два прыжка оказался у девочки. Взял ее за руку. — Нужно уходить. Сидзиро подняла на него глаза и увидела лицо, такое же напуганное, как и ее. Но мальчик знал, что делал. Руки его оставались тверды. Он был весь в крови: своей и павших братьев. Понимал это, но не раскис. Рванул застывшую от ужаса Сидзиро на себя, потащил к двери. Не успел обернуться. Не заметил. Девочка не помнила, когда успела вытащить кинжал из-за пазухи. Ощутила только боль, с которой рукоятка, как зубами, впилась в ее ладонь. Полоснула наотмашь и убила. Кусками дымящегося смрада черная тварь распалась в воздухе. Шиноби только и успел оглянуться. Легко вздрогнул, когда кончик острого лезвия просвистел возле носа, но не остановился. Они выскочили из дверей в окружающий додзе сад. Смерть царила и тут. Демоны, кучам, облепив павших мальчишек, продолжали разрывать их плоть, даже когда те уже умерли. Не сожрать — отомстить, за много тысяч убитых демонов — порождений Тьмы. Сидзиро опустила голову, уперла взгляд в землю под ногами. Если она с трудом помнила, как убила паукообразную тварь в комнате прислужниц, то сейчас ощутила, каково это — отнимать жизнь. Ладонь еще зудела, от рукояти кинжала, пальцы кололо от напряжения и страха. Мальчик вел ее за собой, молчал и тяжело дышал. А над Храмовой горой вспыхнули огненные шары. *** Конан наблюдала из-за угла. Пока последний стражник подземелья не выбежал на поверхность. Только тогда бросилась к двери. Оглянулась, убедиться, что ее никто не заметил, и юркнула в черный проем. Потеряв надежду, прорвать оборону ворот, горожане прикатили бочки с маслом. Разлили их по горшкам и подожгли. Этими снарядами они закидали Дом главной семьи с нависающих террасой деревьев выше по склону. Пламя занялось скоро и охватило крышу Дома. Лишая защиты стен укрывшихся в нем. Ветер, будто издеваясь, перебросил огонь на Дом Богов и спустя несколько минут весь Иши объял огонь. Чтобы спасти и вывести Микото-саму и Соноину, стражникам пришлось открыть ворота. Горожане хлынули внутрь, как река. Запрудили каждый угол площади. На помощь защитникам храма бросились и те, что служили в подземельях, охраняя единственного заключенного — Шисуи-сана. Конан спустилась по ступеням и почти сразу задохнулась едким дымом пожарища. Он проникал в подземелья из Дома Богов, через отверстия отдушин и скапливался под потолком. Девушка остановилась у бочки с водой, оторвала рукав. Намочила и закрыла рот и нос. Дышать стало легче, не намного, но все же. Зачерпнув воды в горшок, Конан поспешила дальше. Спускалась все ниже и ниже, по скользким лестницам, пока не оказалась на самом нижнем ярусе подземелья. Дым здесь был гуще и куда насыщенней. От него щипало глаза и застилало их слезами. В густом, угарном тумане Конан почти не могла различить очертания арок, выдолбленных в скальной породе ниш, закрытых прочными стальными решетками. Некогда, в те времена, когда Тьма была так далеко, что о ней мало кто вспоминал, в подземельях Иши разводили собак. Особая Храмовая порода. Их спускали только раз в году в день Изобилия. Праздник, в который каждый житель Боода мог отправиться в леса Канто вслед за сворой и обеспечить себе пропитание на несколько недель вперед. Особенно этот праздник был популярен у бедняков Хинмана, всегда едва сводивших концы с концами. Говорили, что Храмовые псы были быстрыми, как лань, юркими, как змея и прыгучими, как коты. А еще бытовало мнение, что псы могли лазить по деревьям. В это легко поверить, если знать, что свора не оставляла за собой ни единого зверя или птицы. Но время ушло. Тьма подобралась совсем близко к Боода, убила леса. Нужда в Храмовых псах отпала. Теперь псарню использовали как тюрьму, для особых, выступающих против Богов, преступников. Таких несчастных держат в нишах, где взрослый человек никогда не сможет разогнуть спины, да и спать будет в скрюченной позе на холодном полу. Сюда-то и упрятал Шисуи-сана Соноину. Конан свернула в последний поворот и уперлась в тяжелую, обитую железом, дверь. Толкнула — заперто. Девушка постучала. — Шисуи-сан? — она прошла все уровни и не видела его. Прочие двери открывались. Нигде больше его не могли держать. — Шисуи-сан? Ответа не последовало, но, приложив ухо к двери, Конан услышала лязг металла — цепи. Жив ли он? Не задохнулся ли? — Шисуи-сан, это я… — Конан, что здесь делаешь? — его голос был хриплым. То ли от того, что он давно ни с кем не говорил, то ли от гари, осевшей на языке. Но девушка испытала облегчение, услышав его. — Дом Богов горит и Главной семьи. Стражники бросили свои посты и я боялась что вы, — она не смогла договорить, ком встал в горле. Он мог погибнуть! — Ты должна уйти, Конан, — Шисуи будто не желал ее слушать. Даже в заточении он не утратил своих привычек и правил. Но теперь Конан не собиралась уступать ему. — Я не уйду, — сказала она, касаясь холодной поверхности двери так, точно могла коснуться его. — Это может быть последний раз, когда нам удастся поговорить. Увидеть друг друга. Вы бы упустили этот шанс, Шисуи-сан? Шисуи не ответил. Конан выждала несколько секунд и уже решила, что он больше не произнесет ни слова, когда услышала его голос: — Они вешают ключ справа от двери. Я слышал, как он бьется о камень. Решение далось Шисуи с трудом, но перед своими принципами шиноби выбрал ее. Конан обшарила руками стену с правой стороны от двери. В густом дыму почти ничего видно не было. И нашла — один большой ключ на крупном железном кольце. Вставила его в замок, открыла, толкнула двери и оказалась внутри небольшой, довольно просторной комнаты. Без окон. Дыма здесь почти не было. Он тонкой струйкой проникал из-под плотно сидящей в раме двери и мгновенно выветривался в воздуховоды. Взгляду Конан ничего не мешало и она без особого труда разглядела Шисуи-сана. Шисуи-сан сидел на коленях, широко разведя руки над головой, удерживаемые толстыми цепями. Маску с него сняли еще в зале суда. И Конан видела, как осунулось его лицо. Бывшего командира шиноби не особенно баловали рационом. Сняли с него и плотную тунику, обычно одетую ни шиноби. И теперь взгляду девушки предстали его тугие плотные мускулы, гибкие запястья сухие ребра. Он был похож на взведенную пружину, только и ждущую, когда ослабеет сила, сдавившая его. По бледной, не видящей солнечного света коже, тянулись кандзи-татуировки. Черными змеями оплетая его руки, шею, плечи, грудь, ребра и живот, убегали на спину и сплетались там в узор, которого Конан видеть не могла, но знала, что он есть. Именно этот узор, вместе с кожей, срезали с шиноби после его смерти. Высушивали и хранили в академии — единственная память. Тела шиноби сжигали, если, конечно, могли найти. Эти татуировки, как личные имена, шиноби получали после серебряных масок, когда смертность в их рядах снижалась. И не было для шиноби ничего более позорного, чем оголить свое имя чужим глазам, без его на то согласие. Соноину знал это и старался унизить Шисуи еще больше. Будто провести по Боода с открытым лицом — не достаточно. Татуировки-имена различались, в зависимости от того, какие кандзи и в какой последовательности в них входили. Конан не стремилась читать их, понимала, что Шисуи-сан долго раздумывал над тем, чтобы позволить ей увидеть себя. Она сделала осторожный шаг в его сторону. — В академии выбрали нового командира, — Конан не знала, как начать разговор. Спросить, как дела, казалось ей глупостью. — Но он не сильно рад назначению. — Быть командиром — огромная ответственность. Это значит отвечать за каждое принятое решение и каждого вверенного тебе бойца, — Шисуи отчеканил слова, которые вызывали в нем горечь. Он не смотрел на Конан. Чувство стыда давило непомерным грузом. — Но вы справлялись, — напомнила девушка. Губы Шисуи тронула ироничная усмешка. — Это единственное, чего я хочу и что люблю. — Единственное, что вы любите, Шисуи-сан? — она подошла ближе. Из-под порванного кимоно мелькнула стройная ножка. На уровне его глаз. Шисуи не сдержал улыбки. — Ты сама знаешь, ответ на этот вопрос, Конан. — Знаю, — согласилась девушка. — Но хочу услышать это от вас. — Он молчал и Конан поспешила добавить. — Вы скажете мне это, когда выйдите отсюда. Как долго Соноину намерен продержать вас здесь? Яи-химэ не назначила точного срока. Шиноби посмотрел на Конан взглядом, значения которого она не поняла, и издал протяжный стон. — Конан, не будь наивной. «Пока Боги не простят» — они никогда не простят. Пока Соноину жив он не выпустит меня. — Он не имеет на это право, — возмутилась девушка. — Имеет. Только Соноину — главный Храмовник вправе говорить с Богами. Как он скажет — так и будет. И не важно, что Боги дали другой ответ или их вообще забыли спросить. Оглянись, Конан. Истинный Райто в Перевернутом Храме. Шизукана-сама убит. Я — здесь. Больше никто не сможет чинить препятствия безумствам Микото-самы. Это страшная женщина и человеческая жизни ничего не значит для нее против собственных капризов. — Но народ Боода! Люди взбунтовались. Они не верят ей! — Но поверят Соноину, — возразил шиноби. — Как только удастся обуздать их гнев. В памяти людей, Соноину голос Шизукана-самы и он говорит от его имени. Но так было, пока был жив Наместник. Теперь его Пес лает в другую сторону. Говорит, но для нее. — Значит, это правда. Правда, что Соноину любит ее? — Шисуи кивнул. — Учиха Обито почти добился ее руки. Но случился пожар, изуродовавший его лицо. Микото больше не взглянула на него. Теперь он приведет ее к власти и положит к ногам весь Боода. — Мы будем бороться. Мы не позволим этому случиться… — Нет! — Шисуи дернул рукой, точно хотел взять ее за руку, но цепь удержала, пронзительно звякнув. Его голова безвольно опустилась на грудь. — Ты не должна вмешиваться в это. Только не ты, Конан. Это слишком опасно. Я не хочу, чтобы ты рисковала своей жизнью. Пообещай мне, Конан, что не станешь вмешиваться в политические распри. Девушка опустилась перед ним на колени. Глаза в глаза. Они никогда не смотрели друг на друга так. Оплела ладонями его лицо. Впервые так касаясь его кожи, девушку пожирал огонь. Казалось, он поднимался от самых пальцев ног, вверх по бедрам, до самой шеи, превращая кожу в чувствительные угольки. — Я пообещаю, — сказал девушка. — Даже поклянусь. Только и вы пообещайте мне, Шисуи-сан. Что скажите слова, которые я жду, когда выберетесь отсюда. Он поклялся. Больше ничего не оставалось. Хотя и был уверен, что умрет здесь, закованный в цепи. Мыслей своих девушке не сказал. Того и не требовалось, Конан все поняла. Сердце девушки сдалось болью: колючей, темной, как глаза шиноби. Она наклонилась к его лицу, оплела пальцами бледные скулы, подалась вперед. Почти коснулась губами его губ. Ощутила тепло чужого дыхания на своей коже. Шиноби отдернул голову, отвернулся, скрыл глаза. — Нет. Не нужно. Я все еще шиноби. Конан тяжело вздохнула, но не отстранилась и не отняла рук. Ее янтарные глаза тепло смотрели на холодное лицо шиноби. В другое время она отступила бы, но не теперь. Кто знал, когда еще им доведется увидеться, и доведется ли. Упустить такой шанс девушка не могла. Хотела оставить что-то и себе, на память. Вкус его губ… — Шиноби, — согласилась она. — И таковым останетесь. За то, как с вами обошлись поцелуй — меньшее, что должны простить Боги. Он не раздумывал и доли секунды. Сам подался вперед и впился в губы девушки жестким, как и он сам, поцелуем. Конан и понять ничего не успела. Гортанно пискнула, отшатнулась, но тут же прижалась всем телом. Впилась с ответным отчаяньем и тоской, что уже уютно скрутилась в ее груди и приготовилась ждать. Их первый и последний поцелуй. С привкусом горечи и безнадежности. Но Конан не променяла бы этот момент ни на какой другой. Он выбрал ее. Перед своим долгом и кодексом шиноби, перед всеми мыслимыми и немыслимыми законами он выбрал ее. — Ты должна идти, — голос его хрипел на коже девушки. Ресницы щекотали веки. Конан не могла ответить. Дыхание сбилось и застряло в груди. — Если Микото-сама хватиться тебя… Конан прекрасно понимала, что ждет ее в этом случае. Хозяйка Джихи ревностно относилась к своей собственности, а Конан была собственностью. Вечно близкой, стоит лишь протянуть руку. Любая отлучка смерти подобна. Но не могла уйти. Последний сладостный миг. Пусть продлиться еще немного, хоть на миг… — Ты должна идти, — он отстранился. И больше не осталось в его лица ни следа былой нежности. Холодный взгляд, плотно сжатые бескровные губы, статичное лицо. Миг счастья подошел к концу, оставив им обоим терпкий вкус горя на память. Она ушла. Заперла дверь и возвратила ключ на место. Больше ничто не указывало на ее присутствие, да и чье бы то ни было. Она должна была воспользоваться этой возможностью, чтобы провести командира шиноби, но не стала. Сидзиро они не убьют. Шиноби не убивают людей. А упустить возможность побыть с любимым человеком наедине девушка не могла. И пусть это ничем хорошим для нее не обернется, Конан не поменяла бы решения. Она быстро выбралась на поверхность. В затянутые клубами едкого дыма пламенеющие останки великого храма. Тысячелетняя история тлела и исчезала на глазах. Стражники методично рубили, прокладывая дорогу высоким особам. Соноину держал за руку Микото-саму, а та, казалось, только и делала, что вопила, требуя смертей. О Конан она не вспомнила. И к лучшему. Но было еще кое-что, тревожащее девушку. Сгущающаяся мгла. Не сумерки уходящего дня, но Тьма, выступившая в завоевательный поход. Высоко на Храмовой горе Конан почти не видела очертаний лесов Канто, да и извилистые изгибы бурной Накано пропадали из вида. Тьма готовилась поглотить их всех.