Грачиные следы

      Внезапное желание королевы отправиться в Виндзор не вызвало во дворце большого энтузиазма. Но все постаралась воспринять это мужественно, видя в этом сумасбродстве добрый знак.       Сама Виктория чувствовала, что принц Альберт уже отнюдь не так неприятен ей, как прежде. Он по-прежнему казался ей грубым и неловким, по-прежнему критиковал каждый её шаг, но эпизод на балу заставил её посмотреть на кузена другими глазами. Когда он рассказал ей о своей матери, она почувствовала к нему нежность, и в груди её разлилось непривычное тепло. Только ощутив это тепло, она осознала, как сильно мёрзла прежде. Она почувствовала, как изголодалась по близости, которую может дать лишь присутствие рядом другого человеческого существа. И хотя всё в ней возмутилось, когда лорд Мельбурн упомянул о жажде любви, сейчас она готова была признать его правоту.       Она хотела протянуть кому-то руку, неважно кому, она протягивала её в пустоту — и вчера на балу ей показалось, что Альберт взял её и горячо пожал. Она испытывала благодарность за то, что принц, такой всегда сдержанный, смог доверить ей драгоценное воспоминание своего детства, нечто, что он достал из самой глубины своего сердца, которое казалось закрытым от всего мира.       Он открыл его для неё — и её сердце, жаждущее быть кому-то нужным, потянулось на этот зов.       «Он сможет дать мне то, чего никогда не даст мне лорд М., — думала она по дороге в Виндзор. — Он сможет дать мне чувство, что я нужна кому-то. А не только это болезненное ощущение нужды в ком-то другом. Пусть даже Альберт не тянет меня к себе, как магнит. Пусть я не чувствую, что могла бы найти его за тысячи миль, и преодолеть пустыни и океаны, как птица, безошибочно находящая путь домой. Должно быть, в этом и есть смысл взаимности: сила чувства делится на двоих, и моему сердцу больше не придётся вмещать это всё в одиночку, грозя разорваться от любви в любой момент… Какое облегчение. Какое облегчение просто позволить кому-то любить себя».       Однако Альберта, кажется, такое положение дел устраивало не до конца. В душе он был гордым, ревнивым человеком. Виктория нравилась ему почти против воли, вопреки здравому смыслу. Он склонен был считать её слишком избалованной, слишком взбалмошной; капризной девочкой, которая скорее играла в королеву, чем была ей на самом деле. Но она была так красива, и, главное, в ней было столько жизни! — и этот огонь невольно влёк к себе угрюмую, замкнутую, но чувствительную натуру принца. Виктория как будто могла позволить себе свободно проявить всё то, что он старательно загонял вглубь. Его жизнь проходила в непрерывной борьбе со своими чувствами, которые всё равно то и дело захватывали над ним власть и тащили его за собой, словно греческая колесница — поверженного Гектора. Борьбу с этой слепой силой он считал своим мрачным долгом, и видеть, что человеческое существо — такое маленькое человеческое существо — позволяет этим чувствам бурлить и гореть, словно отнюдь не боится сгинуть в этом пожаре, — видеть это было и притягательно, и невыносимо. Он называл её поверхностной, называл её неуравновешенной — но в глубине души ужасно завидовал этой свободе.       Но главное — он страстно желал, чтобы все эти чувства были посвящены ему, подчинены ему; все бури, которые только могло породить это маленькое сердечко, должны были разыгрываться в его честь, он должен был быть дирижёром этих бурь, их властелином, их истоком. Он не мог подчинить себе собственные чувства — но хотел бы быть способным подчинить её. Он хотел бы войти в этот огонь — и чтобы огонь склонился перед ним, признавая в нём своего творца.       Однако в глубине души он знал, что этот огонь существует помимо его воли, он подозревал, что кто-то другой уже владеет им. И его не устраивала перспектива быть вечным гостем, которому лишь позволили немного погреться у очага. Потому что он знал, что огонь в этом очаге мог бы сжечь целый мир — по одному только слову своего господина. Господина, которым он никогда не станет. «Она никогда не будет моей до конца, — думал он со злостью. — Может быть, она будет любить меня как любая другая женщина. Но не как сорок тысяч сестёр. А ведь она способна любить так. Почему, почему, почему же я должен довольствоваться меньшим?»       Нет, он не мог. Не мог, ведь был кто-то, кто мог бы получить всё, лишь пожелай он этого. Кто-то, кого Виктория всегда искала глазами в толпе, как маяк. Словно она была заблудившимся в тумане кораблём, и ей надо было постоянно сверяться с ним, чтобы знать, куда плыть дальше.       Вот что занимало мысли Альберта по дороге в Виндзор. А подтрунивания Эрнста по поводу гардений, в ходе которых тот случайно обмолвился, что цветы были подарены лордом Мельбурном, окончательно испортили ему настроение. Потом ещё был тот ужасный момент, когда оказалось, что изукрашенная униформа Виндзора, в которой Альберт и выглядел, и чувствовал себя преглупо, весьма к лицу премьер-министру, и даже красит его. Старый грач умудрялся и павлиньи перья носить с достоинством и изяществом, которых самолюбие Альберта простить ему не могло.       Так что было совсем неудивительно, что принц сорвался, когда Виктория стала защищать перед ним своего драгоценного лорда М.       — Что ты ей сказал? — задохнулся Эрнст, когда ему удалось кое-как вытянуть из мрачного Альберта подробности ссоры.       — Что ей следует выйти замуж за Мельбурна, — сквозь зубы повторил Альберт.       Эрнст рухнул в кресло, картинно схватился обеими руками за голову и застонал.       — Господи, мой брат — идиот! — воскликнул он в комическом отчаянии. — Ну, какого чёрта, скажи на милость, ты с таким энтузиазмом сам роешь себе могилу?       — Ах, так! — окрысился Альберт. — А по-моему, кому-то давно пора преподать ей урок! Она глупая, избалованная девчонка, которая ведёт себя неподобающе!       — Ты ей не нянька, Альберт! Воспитывать её — не твоё дело. Твоё дело — восхищаться ей!       — Я, возможно, её будущий муж! И моя задача…       — С твоей прытью вряд ли ты когда-либо им станешь! — резко возразил Эрнст. — Да очнись ты! Из-за твоей глупой вспышки ревности ты чуть не погубил всё предприятие! А возможно, что и совсем погубил!       — Разве не ты, мой наставник в сердечных делах, говорил мне, что женщинам приятна ревность, ибо она льстит их самолюбию? — ядовито спросил Альберт.       — Я говорил: «видимость ревности», Господи Боже! Это огромная разница. Ты мог бы, чувствуя, что она смотрит в другую сторону, вновь обратить на себя её взор, сказав с лёгким вздохом: «Ах, дорогая кузина, вы так много времени проводите со своим премьер-министром. Я даже немного ревную!» Но ты должен был сказать это шутя, чтобы она ни в коем случае не решила, что ты и впрямь ревнуешь к нему.       — Даже если это так? — хмуро спросил Альберт.       — Особенно если так! Не стоит собственноручно закладывать в эту хорошенькую головку мысли, до которых она вполне может додуматься и сама. Всё должно было быть мило и прилично, и она бы подумала: «Ах, этот немецкий принц так мил! Если он всегда будет таким очаровательным, я, пожалуй, готова прожить с ним всю жизнь!»       — А я не желаю быть очаровательным! — возразил Альберт. — Я — не одна из её болонок, чтобы скакать перед ней на задних лапках!       — Ну, да, — с сарказмом протянул Эрнст. — Вместо этого ты устроил безобразную сцену и фактически сказал, что, раз она смеет пренебрегать тобой, то может отправляться прямиком в объятия Мельбурна.       — Она может отправляться прямиком к чёрту, если ей так угодно!       Эрнст застонал от злости.       — Господи, и после этого ты ещё удивляешься, что она предпочитает его! Когда ты снова и снова своим идиотским поведением доказываешь его несомненное превосходство!       — И это говорит мой брат! — с горечью воскликнул Альберт. — Неужели и ты на его стороне! Конечно, что я такое в сравнении с блестящим лордом Мельбурном! Ведь он превосходит меня во всём!       Эрнст, слегка остыв, быстрым шагом подошёл к брату и порывисто схватил его за руку.       — Разумеется, я так не думаю, — мягко произнёс он, пытаясь заглянуть в лицо отворачивающемуся Альберту. — Я твой брат и знаю тебя лучше всех на свете. Я знаю, какое огромное сердце бьётся вот здесь, — Он ткнул Альберта в грудь сквозь изукрашенную виндзорскую униформу. — Нет никого, кто мог бы с тобой сравниться. Но твои достоинства, они… скрыты глубоко внутри, тогда как достоинства лорда Мельбурна выставлены на всеобщее обозрение.       — О да, — поморщился Альберт. — Он умеет пускать пыль в глаза.       — Посмотри на это, — Эрнст ещё раз ткнул его в грудь, теперь сильнее, привлекая внимание брата к богатой золотой тесьме. — Маленькая королева обожает всю эту мишуру. Она… не столь проницательна и… — он тщательно подбирал слова, — …упорна, чтобы продираться сквозь непролазную чащу в поисках несметных сокровищ, которых там ещё может и не оказаться.       — Ну, спасибо, дорогой братец! — фыркнул Альберт, но Эрнст спокойно продолжал:       — Разумеется, она предпочитает прогулки по солнечной опушке. Она весьма ревностно заботится о чистоте своих нарядных туфелек. И, между прочим, я последний, кто будет винить её за это. Но она вовсе не глупа, не какая-нибудь пустышка, и поверь мне, она смогла бы оценить тебя, если бы ты только позволил ей это!       — Позволил! — воскликнул Альберт. — О нет, вы хотите, чтобы я продавал себя, точно корову на ярмарке. Ах, посмотрите, Ваше Величество, какие великолепные у неё копыта. Ах, взгляните на этот дивный пастуший колокольчик на её шее!       — Теперь ты точно ведёшь себя, как глупый мальчишка, — покачал головой Эрнст.       — Пусть так! — страстно произнёс Альберт. — Но я отказываюсь вымаливать её любовь!       — Вымаливать! — всплеснул руками Эрнст. — Да ты даже не намекнул, что она вообще тебе нужна. Как, по-твоему, она должна была об этом догадаться?       Но Альберт упрямо мотнул головой.       — Я не в силах понять, Эрнст, как ты можешь не видеть, насколько это унизительно. Я должен угождать ей во всём, лебезить и притворяться, лишь бы она пожелала видеть меня своим мужем. Нет, этому не бывать. Я не желаю вести себя, точно нищий.       — Но ты нищий, Альберт, — хладнокровно сказал Эрнст. — Мы все нищие.       — Но у меня есть достоинство! И я не позволю втаптывать его в грязь.       — Оно и видно, что достоинство — единственное твоё достояние, — хмыкнул Эрнст. — Если судить по тому, как ты с ним носишься. — Он вскинул руку, не давая возмущённому Альберту себя перебить. — Это и есть психология нищего, это глупое дʼАртаньянство*. «Я явился в Париж с тремя экю в кармане, но вызвал бы на дуэль любого, кто посмел бы сказать, что я не могу купить Лувр», — передразнил он. — Только нищего по-настоящему ранит его нищета. Только нищий так зациклен на ней, что не может понять: не для всех людей деньги имеют такое значение.       — Я не хочу, чтобы меня, подобно дяде Леопольду, считали брачным аферистом! — заявил Альберт.       — Да даже будь ты богат, как турецкий паша, это ничего бы не изменило. Деньги для Виктории — ничто. Она — самая богатая женщина в мире. Ты всё равно не смог бы купить ей ничего, что она не смогла бы сама себе купить… — Эрнст перевёл дыхание. — А что касается дяди Леопольда, то кому, как не тебе, знать, что если он кого и любил в своей жизни, так это тётю Шарлотту. И уж их-то брак никак не был браком по расчёту.       — Но все считают, что…       — Люди всегда найдут повод для сплетен, — фыркнул Эрнст. — Не этот, так другой.       — Но лорд Мельбурн богат! — наконец, выложил Альберт свой последний аргумент. То, что более всего жгло его сердце. — Ты слышал, что он — один из самых богатых людей Англии?       — Ну и что? — пожал плечами его брат. — Я как раз и пытаюсь тебе втолковать, что в данном случае не имеет никакого значения, богат он или беден. Потому что лорд Мельбурн может дать королеве то, чего она не сможет купить за все индийские пряности.       — Что? — выдохнул Альберт, чьё сердце тоскливо сжалось от этих слов.       — Восхищение. Приятную беседу. Непринуждённость и лёгкость.       — И это стоит того, чтобы…       — Альберт, она так молода! — перебил его Эрнст. — Судьбы всего мира лежат на этих хрупких плечах. А ведь до последнего времени она не носила на них ничего тяжелее шёлковой накидки. Конечно, ей хочется иногда забыть об этой ответственности. Её хочется отвлечься и отдохнуть. А Мельбурн…       — Если ей хочется отвлечься, пусть сходит в театр! — выплюнул Альберт. — Или наймёт себе шута, как короли Средневековья. Но я не буду таким шутом.       — Да, да, — закатил глаза Эрнст. — Ты — не одна из её болонок, я понял. — Он тяжело вздохнул. — Какой же ты всё-таки медведь! Такое ощущение, что тебя воспитывали в конюшне, а не в дворцовых залах. Очевидно, это твоё достоинство мешает тебе видеть разницу между учтивостью и прыжками на задних лапках.       — Уж конечно, лорд Мельбурн эту разницу видит!       — Разумеется, — спокойно ответил Эрнст. — И я ни разу не видел, чтобы он показался нелепым или смешным. Полагаю, это оттого, что он не носится со своим достоинством, как с писаной торбой. Оно неуязвимо, потому что он уверен в себе и не позволяет никому задеть его. А если кто-то пытается, то он обращает всё в шутку, а не раздувает из этого повод для дуэли.       — Я же, по-твоему, кажусь смешным на каждом шагу!       — Да, — согласился Эрнст. — Потому что твоё достоинство так… выпирает, что его можно смертельно ранить даже посредством зубочистки.       Брат яростно взглянул на него из-под чуба, Эрнст ответил ему красноречивым взглядом — и вдруг оба неудержимо расхохотались.       — Ты же знаешь, Эрнст, — сказал Альберт жалобно. — Светские таланты — не моя сильная сторона!       — Знаю, — кивнул Эрнст. — Если бы ты был просто чересчур серьёзен и иногда неловок — в этом не было бы большой беды. Со временем кузина смогла бы разобраться, что к чему. Но у меня чувство, что ты порой намеренно груб с ней! Что ты специально отталкиваешь её. Как будто говоришь: «Полюби меня чёрненьким, беленьким меня всякая полюбит!»       Альберт опустил глаза.       — Так это выглядит? — буркнул он пристыжено.       — Вот именно.       — Я лишь хотел, чтобы она увидела меня таким, какой я есть.       — Она не видит тебя таким, какой ты есть, — с нажимом проговорил Эрнст. — Ты прячешь настоящего себя под маской зануды и грубияна.       — Но если бы она полюбила меня таким…       — Не знал, что ты — поклонник сказки о Красавице и Чудовище, — покачал головой Эрнст. — Спустись с небес, Альберт. В жизни это не работает. Она просто решит, что слишком хороша для тебя, и будет права.       — То есть ты хочешь, чтобы я перед ней попрыгал? — спросил его брат.       — Да, Альберт, если тебе угодно так это называть. За женщинами, видишь ли, надобно ухаживать. И, я знаю, тебе будет сложно в это поверить, но некоторым скромным смертным этот процесс даже доставляет удовольствие.       — О, нет, мне совсем несложно поверить в то, что на свете полно подлиз и лицемеров, — фыркнул Альберт. Эрнст снова закатил глаза.       — Разумеется, легче нюхать цветочки, читать Гёте и мечтать о великой любви, которая просто стукнет вас с возлюбленной по голове — причём обоих одновременно. Но в жизни иногда людям требуется время на то, чтобы узнать любовь, даже если она у них под самым носом. А иногда за неё вообще нужно ещё и побороться.       — Сама мысль о том, что нужно бороться за любовь, мне отвратительна, Эрнст, — заметил Альберт. — Любовь — это великий дар.       — Так почему же ты не даришь его Виктории? — спросил Эрнст, пристально на него глядя. Альберт растерялся.       — Я… — начал он.       — Не трудись отвечать, братец, — махнул рукой Эрнст. — Я прекрасно знаю, почему. На самом деле, ты не только сам не хочешь бороться за неё, но в глубине души ты хочешь, чтобы Виктория поборолась за тебя! Повыковыривала тебя из твоей чёртовой раковины.       Альберт с досадой уставился на него.       — И не смотри на меня так! — фыркнул Эрнст. — Ты знаешь, что я прав.       Альберт скрипнул зубами.       — А вот лорд Мельбурн… — начал Эрнст.       — Будь проклят лорд Мельбурн!       -…лорд Мельбурн, — продолжал его брат невозмутимо, — не пытается заставить Викторию бороться за него. И вообще, мой юный друг, — Эрнст наставительно поднял вверх указательный палец, — женщина никогда не должна бороться за любовь. И мужчина, который намеренно заставляет её бороться, обычно не стоит борьбы.       — Но если она любит Мельбурна, — жалобно произнёс Альберт, чувствуя, что окончательно запутался в сентенциях, которыми так и сыпал его многоопытный брат, — не стоит ли мне просто отойти в сторону?       — Теперь ты решил поприносить жертвы? В любви и на войне, мой мальчик, побеждает сильнейший. Будь сильнейшим! Это всё, что от тебя требуется.       — Легко сказать! — тихонько вздохнул Альберт. Он помедлил, но, видя, что Эрнст собирается уходить, считая разговор оконченным, несмело спросил: — То есть ты не считаешь, что Мельбурн более достоин её, чем я?       — Нет! — ответил Эрнст искренне. — Конечно, нет. И не только потому, что я твой брат, и люблю тебя, и считаю, что ты можешь осчастливить любую женщину… Он слишком стар для неё. И их отношения бесперспективны. Но…       — Но? — уязвлённо переспросил Альберт.       — Но всё-таки, — задумчиво произнёс Эрнст, — лорд Мельбурн — последний человек, которого я хотел бы видеть своим соперником.

***

      Однако каковы бы ни были чувства лорда Мельбурна, именно он был тем человеком, который отправился в лес разыскивать королеву. Сначала он искал её по всему дворцу, чтобы показать ей так и не дождавшиеся своего часа депеши из Кабула, и, наткнувшись на лорда Альфреда, узнал, что они с принцем Эрнстом оставили королеву в лесу наедине с принцем Альбертом. В конюшне ему удалось выяснить, что принц Альберт вернулся один, и что с самого обеда никто не видел ни королеву, ни её лошадь.       Зная, что Виктория на самом деле отнюдь не разделяет увлечение принца Альберта деревьями, виконт против воли начал испытывать беспокойство. Не желая никого волновать понапрасну, он счёл разумным сам отправиться на поиски, наказав при этом конюху пока ничего никому не говорить и подкрепив шиллингом его шаткую добродетель. Все в замке думали, что Виктория до сих пор на прогулке со своим кузеном, ибо Альберт не стал афишировать своё бесславное возвращение, сразу пройдя в свои комнаты и наткнувшись там на своего брата, который тут же поспешил занять его нравоучительной беседой.       Виконт потратил на поиски около получаса — и, наконец, наткнулся на Викторию, которая сидела прямо на земле, прижав к себе Дэша, и поливала слезами его упитанное тельце. Как выяснилось, королева заблудилась среди проклятых деревьев, а на помощь звать не решилась, боясь потревожить впавшую в беспамятство собаку.       Мысленно призывая громы и молнии на голову безмозглого принца, который, очевидно, владея навыками спортивного ориентирования, даже и предположить не мог, что его кузина способна заблудиться в трёх дубах, лорд Мельбурн помог королеве забраться на свою лошадь, взял на руки Дэша, а усталую (и, кажется, тоже хромающую) лошадь королевы повёл в поводу.       В замке Дэшем занялся егерь, которому Мельбурн торжественно вручил целую гинею, сказав, что, если бедный пёс испустит дух, вся английская монархия может полететь ему под хвост. Он не был уверен, что егерь должным образом проникся важностью своей миссии, но тот производил впечатление человека, знающего своё дело. Также он, судя по всему, питал редкостное отвращение к гласным.       — Не влнуйтсь, сэр, — сказал он грубовато, — не в первый раз я имею дел с собакой, кторая сломала себе лапу. Скажить спасиб, что он себе шею не свернул! — Егерь сделал паузу, видимо, давая лорду Мельбурну возможность вознести за это хвалу небесам. А потом продолжил: — Помню, несколько лет назад Его Величчво — тогдашнь Его Величчво, я имею вьвьду, — любил наезжать сюда в сезон. И с ним вся свора…. Собаки, я имею вьвьду, — уточнил он, подумав. — Хотя королевской родни тут тож перебывало немало. Тык вот, вечн кто-т из них курочил себе што-ньть в горячке… Несутся ж как шальные, глаза выпчат, из пасти пена клоччьми, — вот и…       — Полагаю, вы снова подразумеваете собак? — счёл за лучшее уточнить лорд Мельбурн, делая над собой усилие, чтобы проговаривать слова до конца.       — Тык точн, ваш милость! Была у него одна сука, гончья… кррсивыя и чиссокровныя, што твоя герцгиня! Он её токкшто с своей тарелки не кормил, любииил больш жены! Ток вот была она ну просто редксссной дуурой — псъянн норовил себе што-нить поломать. То в крольчью нору лапой вскочит, то ещё что… Я, бывал, гворил свому Дику — эт сынок мой, тож служил тут в егерях, пока всемгущщий Господь его не прибрал, — в общем, гворил я ему, что будь у этой дуры даж сорок ног, как у сраконожки, а и тогда б она умудрилась их все себе растрощить!       — Всё это, несомненно, очень поучительно, милейший… — перебил виконт словоохотливого егеря, — но мне бы хотелось знать, могу ли я доверить вам… э… как, кстати, ваше имя?       — Симмонс, ваш светлость, — буркнул егерь.       — Так вот, мне хотелось бы знать, Симмонс, могу ли я доверить вам…то есть даже не так, — перебил он сам себя, — может ли Её Величество королева доверить вашему попечению здоровье своего пса?       — Ну, я ж ей доверяю управленье страной, — пожал плечами Симмонс. — А у неё-т в этом дель всяк опыта поменьш.       Этим лорду Мельбурну пришлось удовлетвориться.       Он поспешил к Виктории — она ждала его в приёмной, полулёжа в кресле с закрытыми глазами, и вокруг суетилась её бойкая горничная, растирая ей виски лавандовой водой. На королеве лица не было, и лорд Мельбурн шагнул к ней, спросив с искренней тревогой в голосе:       — Вы в порядке, мэм?       Виктория открыла глаза.       — Ах, лорд М.! — Она попыталась вскочить с места, но не удержалась на ногах — и горничная подхватила её, а виконт помог усадить королеву обратно.       — Скажите, в порядке ли Дэш? — спросила Виктория с беспокойством.       — Я доверил его специалисту, — заверил лорд Мельбурн, стараясь говорить как можно тверже. — Вам не следует ни о чём волноваться, мэм. И, полагаю, вам не помешает чашечка чая.       — Но я не хочу чая! — запротестовала Виктория.       — Это необходимо, — произнёс виконт успокаивающим голосом. И добавил, обращаясь к горничной: — И проследите, чтобы туда добавили немного бренди.       — Да, сэр, — присела горничная, стрельнув глазами в сторону своей хозяйки.       — Выполняй распоряжение его светлости, — слабо махнула рукой Виктория.       — Слушаюсь!       Горничная убежала выполнять поручение, а лорд Мельбурн придвинул второе кресло и сел напротив Виктории.       — Я думаю, вы спасли меня, лорд М., — серьёзно сказала она, садясь прямо.       — Пустяки, мэм. Это ведь всего лишь Виндзор, а не джунгли Амазонки. Найти вас было совсем нетрудно. Кто угодно справился бы с этим.       — Но никто больше не пошёл искать, — возразила Виктория. — Никто, кроме вас.       — Почти никто, кроме меня, не знал, что принц вернулся с прогулки один, — произнёс лорд Мельбурн.       При этих словах по лицу королевы пробежала тень.       — Он бросил меня в лесу, лорд Мельбурн!       — О, я полагаю, Его Высочество…       — Бросил совсем одну! С раненой собакой!       Виконт закусил губу.       — Я думаю, принц был расстроен, — сказал он тихо.       Виктория устало прикрыла глаза.       — Вы никогда не бросили бы меня в лесу, лорд М., — произнесла она отчётливо.       — Нет, мэм, — последовал ответ.       — Вы можете бросить меня одну управлять страной, уйдя с поста премьер-министра, но вы никогда не бросите меня в лесу.       Лорд Мельбурн молчал.       — Альберт же считает, — продолжала Виктория, не открывая глаз, — что я неспособна сама справиться с управлением… однако выбраться из леса — это пожалуйста.       — Звучит вполне здраво, мэм, не так ли? — с улыбкой отозвался лорд Мельбурн.       — Да, — согласилась Виктория, глядя на него из-под ресниц. — Никаких парадоксов.       — Никаких, мэм. Ваш кузен весьма… последовательный молодой человек.       — Действительно. Но вы знаете меня лучше.       — О, у меня было больше времени, чтобы узнать вас, мэм, — заметил лорд Мельбурн.       — Я хотела бы, чтобы его было ещё больше.       — Но у меня его осталось совсем немного.       Виктория вздохнула.       — Помните… — произнесла она несмело, — я сказала вам, что вы выглядите моложе своего возраста?       — Я помню всё, что Ваше Величество когда-либо говорили мне, — ответил лорд Мельбурн. — Тем более, столь лестный отзыв.       — Это значит, сказала я тогда, что вы и внутри моложе.       Некоторое время они молча смотрели друг на друга.       — Один мой друг как-то сказал, — наконец, задумчиво произнёс лорд Мельбурн, — что после смерти сына моё сердце покрылось льдом и перестало стареть.       На самом деле этим другом была Кэролайн Нортон**, но Виктории вовсе не обязательно было об этом знать.       — Но и чувствовать оно тоже перестало? — спросила она.       — Увы, — сказал виконт. — И подумайте: если однажды этот лёд растает, то я состарюсь в один день.       — Один день? — произнесла Виктория тихо. — Видит Бог, я согласилась бы на это.       — Согласились?       — Один день счастья, лорд М., — сказала она, не глядя на него.       — Один день счастья — слишком ничтожный выигрыш по сравнению с целой жизнью сожалений, — выдавил лорд Мельбурн сквозь сжатые зубы.       — Легко говорить об этом тому, кто испытал это счастье, — возразила Виктория.       — Потому я и говорю это. Возможно, уж лучше вовсе не знать счастья. Потому что, однажды узнав его, уже невозможно довольствоваться покоем…       — Так не довольствуйтесь!       — Ваше Величество! — укоризненно произнёс виконт.       — Я знаю, знаю! — воскликнула она страстно, прижимая руки к груди. — Я прибегаю к нечестным приёмам, но вы не оставляете мне выбора! В любви и на войне…       — Вы лишь подтверждаете, что любовь делает человека безрассудным и заставляет его забывать о долге. Страсть приносит не счастье, а горе, Ваше Величество, поверьте мне.       — Ничего подобного! Любовь не может никому принести горе!       — Мне принесла, — тихо произнёс он.       — Вы говорите о вашей жене? — спросила Виктория. — О её любви к лорду Байрону?       Лорд Мельбурн нашёл в себе силы кивнуть.       — Он ведь не любил её, — сказала Виктория. — Он оставил её, обрёк на… на все те ужасные вещи, которые с ней случились. Но взаимная любовь, взаимная, как… — она взглянула на него и, покраснев, опустила глаза. Лорд Мельбурн знал, что она хотела сказать «как наша», но не могла на это решиться. — В общем, взаимная любовь — это другое дело!       — А как же любовь Ланселота и Гвиневры? — усмехнулся лорд Мельбурн. — К чему хорошему это привело?       — Перестаньте выискивать неудачные примеры, лорд М.! Они не были свободны. Но я… я ведь не замужем! И вообще, я предпочитаю историю Елизаветы и Лестера!       Лорд Мельбурн помолчал.       — Знаете, а ведь был момент, — наконец, произнёс он, — когда двор был даже согласен на брак между Елизаветой и Лестером, лишь бы она родила законного наследника.       — Что? — спросила Виктория, будто очнувшись ото сна.       — Но королева в Елизавете одержала победу над женщиной, — продолжил лорд Мельбурн. — Она любила Лестера, но не настолько, чтобы пожертвовать своей свободой. Она не желала делить с кем-то власть, не желала оказаться в подчинённом положении.       Он знал, что этот аргумент подействует. Он знал, что его долг — обратиться к этой её части. Кто бы что ни говорил, Виктория жаждала власти. Она была честолюбива, она была упряма. И кому, как не её премьер-министру, было знать, что рано или поздно не чувство долга, но жажда власти, жажда свободы окажется сильнее любви. Надо было лишь чуть-чуть ускорить этот процесс.       Но Виктория вновь его удивила.       — Чушь! — воскликнула она. — Это значит, что она его не любила! Предпочесть тяжесть горностаевой мантии объятиям любимого человека! Ни одна любящая женщина на это не способна!       — Ни одна, — сказал лорд Мельбурн тихо. — Если только она не королева.       — Ха! — выдохнула Виктория, но он не мог позволить этому в высшей степени неуважительному возгласу сбить его с мысли.       — Долг перед Англией превыше… — начал виконт.       — Англия может и подождать! — перебила его Виктория. — Я знаю, все считают меня глупой, тщеславной девчонкой. Но я не настолько самонадеянна, чтобы всерьёз считать, что эта огромная империя провалится в пропасть, если меня не станет. Монарх — это только роль в бесконечной пьесе. Как Гамлет. Актёры меняются, и кто-то справляется с ролью лучше, а кто-то хуже, но пьесу никогда не снимут с репертуара. Но любовь… любовь — это то, что никто не сможет прочувствовать за тебя. Эту роль не сыграет больше никто на свете.       — Но жена… или муж… можно ведь найти на эту роль другого человека? — спросил лорд Мельбурн хрипло.       — Только если вы не грач, — ответила она без улыбки.       — Вам надо было бы выступить с речью в палате лордов, мэм, — произнёс виконт надтреснутым голосом. — Тогда тори…       — К чёрту тори! — воскликнула она. — К чёрту Англию! Есть только вы и я. Здесь. Сейчас. Один поцелуй — это всё, чего я прошу. Я обещаю, один поцелуй не пошатнёт мой трон.       На секунду ей показалось, что он колеблется. Виктория потянулась к нему, закрыв глаза.       Но в следующее мгновение он резко отпрянул и вскочил на ноги, избежав прикосновения.       — Да что с вами, Мельбурн! — в ярости крикнула она. — Вы мужчина или камень? Клянусь, даже чёртов Альберт, у которого, кажется, вовсе нет крови в жилах, более восприимчив, чем вы!       — Тогда, может быть, вам стоит выйти за него? — резко спросил лорд Мельбурн.       Она в изумлении уставилась на него. Он пожалел об этих словах в ту же секунду, как произнёс их. Он стоял, тяжело дыша, пытаясь вернуть почти утраченное самообладание.       И вдруг она расхохоталась. Она хохотала так, что из её глаз полились слёзы. Лорд Мельбурн испугался, что у неё истерика. Если так, он вынужден будет позвать доктора, и один Бог знает, что эта девочка может наболтать в таком состоянии.       — Ваше Величество, я… — произнёс он медленно. — Мне не следовало…       — Полно, лорд М., — сказала она, вытирая глаза. — Не стоит.       — Ваше Величество… — но она остановила его царственным жестом своей маленькой руки.       — Просто он сказал мне то же самое, — произнесла она тихо.       — Кто, Ваше Величество?       — Кузен Альберт. Мы поспорили насчёт вас, я сказала, что вы, в отличие от него… неважно, что я сказала. Но он тогда крикнул: «Может, в таком случае, вам стоит выйти за него?»       Она помолчала и прерывисто вздохнула. На мгновение лорд Мельбурн испугался, что она заплачет по-настоящему.       Но она сдержалась, лишь закусила губу. Лорд Мельбурн стоял, пристально смотря на неё, и мысленно проклинал принца. Чёртов Альберт! Самовлюблённый идиот! Почему он не мог держать свой рот на замке? Из-за глупой вспышки ревности заронил в её маленькую, но чрезвычайно упрямую головку эту нелепую мысль. Выйти за него! Конечно, он не имел в виду то, что сказал, не настолько же он глуп, хотя и немец.       Но Виктория встала, прерывая этот мысленный поток проклятий в адрес её предполагаемого жениха.       — Видимо, такова моя судьба, лорд Мельбурн, — сказала она. — Мужчины швыряют меня друг другу, точно горячую картошку.       С этими словами королева покинула приёмную. Лорд Мельбурн услышал, как, уже выйдя за дверь, она произнесла, обращаясь, видимо, ко встреченной по пути служанке:       — Благодарю, но мне что-то совершенно расхотелось чая.