Не стоило...

Вечер прошел незаметно, и, когда наступила глубокая ночь с бушующим ветром, стучавшим по окнам и дверям, скрипя их ставнями, все разошлись по комнатам. Согревшийся наконец Аркадий, придя к себе, с игривым чувством детского необоснованного восторга плюхнулся на кровать, убирая руки свои под голову. Он понимал, что окунуться в успокаивающий мир снов у него не получится.  «Да как же я могу уснуть, если перед глазами моими… все стоит „его“ взгляд, такой странный, темный… и такой горящий…»  Он слегка тряхнул макушкой и перевалился медленно на правый бок, уставившись в стену.  «Боже… он до невозможности упрямен, — образ Базарова так и всплывал в голове, заставляя невольно любоваться слишком живым и ярким нигилистом. — Да, до невозможности, но разве это меня и не привлекало в нем?.. — Кирсанов перестал на мгновенье дышать. — Так, остановись немного, Аркадий. Почему привлекало? Неужто тебя и до сих пор не влечет к нему? Нет, не лги, Аркадий, ты и сам прекрасно знаешь, что это не так». Помещение внезапно озарилось белой вспышкой, разрезавшей на части небо, и раздался громкий «стеклянный» звук. Дрогнув, молодой человек перевернулся снова на спину, глядя на распахнувшееся окно, его ставни трепетали и качались от порывов бури на улице. Казалось, их как будто сам черт двигал, с такой резкостью они ударялись о стены.  Кирсанов поднялся и подошел к окну, зябко передернув плечами, и уже протянул руку, чтобы закрыть ставни, но так и замер, заметив сквозь стену стальных капель на улице где-то меж деревьев начинающегося, всего мокрого зеленого сада фигуру. Она не двигалась с места и даже не пыталась поскорей укрыться от ливня. Кирсанов ладонями оперся о подоконник, и сердце его подскочило к горлу: это был Евгений. Сомнений нет, это он! Но…  Он стоял, запрокинув голову, и, казалось, игрался с природой: у кого быстрее закончится терпение — у бури или у самого Базарова, который устанет ждать конца ливня? Ответ неизвестен, но только Аркадий знал, что он просто так не выйдет на улицу ночью в непогоду, что упорства в нем, хоть отбавляй и что слишком хорошо молодой человек знает Евгения, который был совершенно не способен на подобные поступки, столь странные и «безрассудные». Лицо, бледное и, казалось, неживое, смотрело в темно-серое небо и не двигалось ни одной своей острой чертой. И это обстоятельство настолько испугало Аркадия (он и сам не понимал, почему), что он наполовину вылез из окна, подставляя корпус под дождь, и громко крикнул, разрывая тишину на части:   — Евгений!  Тот не сдвинулся с места, будто окаменев, словно статуя, и лишь еле поднимающаяся грудь его показывала, что там, под проливным дождем, стоит живой человек.   — Евгений!.. — уже не так громко позвал он, понимая, что своим голосом перебудит всех в доме и, недолго думая, отскочил от окна, хватая свой дорожный плащ со спинки стула, накинул себе на плечи и голову и, как было, выбежал босиком на улицу. Скользя на мокрых камешках тропинки и пытаясь не чувствовать колкую боль в ступнях, Аркадий пробрался сквозь плотную завесу бури, часто спотыкаясь об собственные ноги от спешной ходьбы, и, наконец достигнув цели, схватил крепко Базарова за руку. Его одежда была уже насквозь мокрой, и Аркадий заволновался. «Сколько же он тут стоял?»   — Евгений, что ты делаешь? — попытался достучаться до нигилиста он, сжимая его руку еще больше. Голос его был погребен под свист ветра и стук холодных капель о виски.  Но Евгений все-таки вздрогнул еле видно и повернул голову в сторону Аркадия. Сквозь темень ночи молодой человек с трудом разглядел пустоту в глазах напротив, но и тому был рад. «Услышал!» — восторженно подумал он.   — Что ты делаешь? — повторил, все продолжая прикрывать свою голову от дождя плащом.   — Не твое дело, — отмер от оцепенения Базаров и резко выдернул руку свою из хватки.  Аркадий вздрогнул и чуть не выронил свой плащ, испуганными глазами смотря в лицо нигилиста. Почему… его голос был так груб сейчас? Разве Аркадий его разозлил?   — Ты так забол…   — Не твое дело, — тверже прежнего произнес Евгений, блеснув яростными глазами на Кирсанова.  Тот болезненно изогнул брови, но не сдвинулся с места и лишь тихо проговорил, не пряча свой взгляд:   — Тогда я заболею вместе с тобой.  * * *  Базаров чуть удивленно приподнял брови. Аркадий стоял перед ним с уверенным выражением лица, и по нему было видно: он не уйдет. И почему-то сразу злость потухла, словно восковая свечка, осталось лишь зудящее раздражение, терзающее дыхание меж ребер, и все такое же желание остаться одному.   — Оставь меня, — стальным голосом произнес Базаров, тяжело выдыхая клуб пара в воздух.  Аркадий не изменил своего положения.   — Я останусь с тобой, — ответил он, сбивая капли дождя еле заметной дрожью по телу.  Евгений вновь нахмурился. Впервые «его» Кирсанов (почему именно «его»?..) оказывал сопротивление нигилисту, но оно не было жестким, скорее, упрямым, и эта мягкая неуступчивость, на удивление, шла молодому человеку и в то же время непривычно ложилась тугой нугой на его лицо. Серьезный взгляд темных в ночи зеленых глаз так заворожил Евгения, что он невольно замер и устало усмехнулся.  «Кто мог подумать, милый Аркаша, что ты можешь быть таким упертым… точно осел».   — Я сказал: «Оставь меня», — повторил Базаров и толкнул с силою Аркадия в грудь. Он сам не понимал, что творил, не знал, зачем так грубо прикоснулся к непривычно холодному телу товарища. Но осознавал лишь одно — он не даст Кирсанову погибать вместе с ним, под дождем, от скорейшей пневмонии и лихорадки. Не даст утонуть в его проблемах, из которых он сам еще не вынырнул, не утащит его вместе с собой на дно, слишком глубокое, чтобы выбраться из него самостоятельно.  И сейчас, глядя в растерянные глаза Аркадия, в груди нигилиста что-то с громким звуком рвется…  Кирсанов дрогнул, но остался на месте, инстинктивно прижав руку к груди. Евгений отвернулся, проклиная себя за то, что посмел толкнуть Аркадия, и уже начал уходить в глубь сада, но не смог. Скользкие, но крепкие пальцы снова уверенно схватили его за рукав рубашки и так цепко, что нигилист невольно дернулся назад.   — Ну уж нет, — на лице, бледном и неожиданно худом, заиграла еле заметная улыбка, которая всегда образом чудесным и невероятным заставляла каменеть и цепляться всем своим существом за эти искорки, блестящих из-под тени длинных мокрых ресниц. — Плохо, значит, знаешь ты меня, Евгений, — молодой человек вдруг сбросил с себя плащ и, быстрым движением накинув его на голову Базарова, повел его за собой во флигелек, светясь всем телом своим блеском капель, падающих на его спину.  Евгений двинулся за ним покорно, еле ощущая тепло нагретой ткани на голове и понимая, что с последними словами Аркадия он полностью согласен.  * * *   — Я чувствовал… что с тобой что-то неладное… происходит, — сказал Кирсанов, зайдя вместе с Базаровым во флигель и закрывая наконец неспокойное окно. — Ты так и остался бы стоять там, под дождем, если бы не ветер, — чуть усмехнулся и подошел к небольшой прикроватной тумбе.   — Ветер? — подал голос Евгений, присев на стул около окна.   — Да, — молодой человек зажег пару свечей и с одной подошел близко к Базарову, — из-за него ставни не выдержали и распахнулись, — он помолчал, — я уже было хотел закрыть их, как увидал тебя…   — И оставил бы там, — грубо отрезал тот, сжимая зубы.  В темноте ночной трудно было разглядеть глаза своего собеседника, но Базаров заметил, как испуганно взгляд напротив заметался по нему, пытаясь найти хоть что-то, что подскажет, что не так с нигилистом. Евгений прикрыл глаза.   — Не смотри на меня так страшно, Аркадий, — он провел по волосам рукой, смахивая лишнюю влагу с них, — и так тошно.   — Я не могу тебя понять, Евгений, и мне из-за этого становится так жутко, что… — молодой человек запнулся и бросил на мгновенье быстрый взгляд на огонек свечи, — … я этого начинаю бояться.   — Бояться? — Базаров засмеялся рваным голосом. — Ты что же думаешь, что теперь меня стоит бояться, если я делаю что-то не то, что привык делать всегда? Или что, ты ко мне матерью записывался? — он зло выдохнул. — Я тебе говорил, чтобы ты оставил меня.   — Но…   — И ты не послушался меня! — остановил громко начинавшуюся речь Кирсанова Базаров и прикусил язык, видя, как меняется лицо товарища.   — Д-да… — тот начал задыхаться от возмущения, — д-да как ты смеешь, Евгений? Приказывать мне? Да разве я записывался к тебе в слуги?! Да почему ты так со мной несправедлив?! — он на мгновенье замолчал, чтобы восстановить дыханье, но у него не получалось. — Я же… Боже…   — Не кричи, — злость Базарова вновь испарилась, будто ее и не было никогда, — дом весь на уши поднимешь.   — Все… из-за тебя, — бросил Кирсанов и резким движением пихнул свечку в руки Евгения, продолжив тише прежнего, — мать и отец твои будут больше переживать, если ты заболеешь. Я… не могу это себе позволить.   — И правда, точно мамочка, — усмехнулся Базаров, пытаясь своими колкостями вывести Аркадия из себя, чтобы тот опомнился и, быть может, ударил его или выгнал обратно под дождь. Оставил его, наконец, одного!  Нигилист услышал, как неровно вздохнул Аркадий, как-то отрывисто. Он чуть приподнял глаза и в тени черной, покрытой ночною темнотою комнаты разглядел лишь сверкающие от невысказанной обиды глаза товарища, сжимающего в руке своей бледной пальцы руки другой. Весь напряженный до предела, он дрожал и не произносил и звука, глотая горечь вперемешку со слезами.  Базаровское сердце сжалось невыносимо. В последнюю очередь он хотел видеть это жалкое состояние Кирсанова, который и не желал ему зла, лишь добра и тепла. Но Евгений не мог принять эту заботу. По крайней мере, сейчас не мог. Он и не заслужил ее, заботу-то эту. За грубость и резкость она не выдается никому.   — Отталкивай, сколько влезет, — произнес твердым, словно сталь, голосом Кирсанов, не мигая впиваясь глазами в лицо Базарову, — но я не уйду.  Он на мгновенье исчез в густой темноте помещения, отойдя на несколько шагов в угол его, но Евгений, не зная почему, вздрогнул невольно. Только сейчас он почувствовал весь холод, охвативший его тело и сознание, и, поежившись, усмехнулся горькою усмешкой.   — Я и не отталкиваю тебя, — солгал Базаров самому себе, но обращаясь к Кирсанову, — я не могу тебя вытолкнуть. Ведь ты здесь спишь. Это будет «не по-человечески» со стороны моей.  Кирсанов не отвечал, шурша вещами в углу комнаты, а затем, наконец, появился около стола, освещаемого второй восковой свечкой, и лицо его приобрело медовый оттенок карамели. Он положил на поверхность стола что-то мягкое и светлое, из-за бегающих беспокойных теней Базаров не смог разобрать, что это было. Немного в задумчивости постояв напротив стола, опираясь об него ладонями, Аркадий обернулся к Евгению с каким-то болезненным выражением лица.   — Не смотри на меня так, — выдавил из себя Базаров, прикрывая глаза и не желая видеть то, от чего начинает с такой невыносимой силой сжимать грудь.   — Ты говорил так уже, — все еще находясь в глубокой думе, проговорил Аркадий, взял то, что искал в углу комнаты со стола и молча подошел в Евгению. — Евгений, а теперь я тебя прошу опустить свечку на пол, а то мы сожжем ваш флигелек.  В руках Аркадия оказалось полотенце. Не долго думая, нигилист опустил свечку на пол.   — Спасибо за полотенце, — поблагодарил сухо он и потянулся за предложенным полотенцем к Аркадию.   — Позволь я сам, — тихонько возразил Кирсанов, осторожно опускаясь на колени и пытаясь не задеть свечку ногой, сжал полотенце руками. — Можно? — кротко добавил он, и в свете тусклой свечки щеки его загорелись молодой вишневой зарей.  Евгений слегка наклонил голову набок, пытаясь прочесть в глазах Аркадия его мысли. Каковыми они были, когда уста просили о таком Евгения? О чем он думал, это молодой «барин»? От чего его щеки так горят сейчас зарождающимся пламенем phoenix*? От начинающейся простуды? От этой его собственной просьбы? Но почему.?  «Оох, Аркаша, оба мы с тобой чудим… Что ж нам делать-то теперь? Мы словно с разных полюсов, а ты смотришь на меня, словно на небо, о котором ты так часто любишь мечтать вслух своими любимыми стихами. Я ведь тебя отталкиваю, чтобы потом такого не делать, а ты словно банный лист снова ко мне пристаешь».   — Дурак ты, Аркадий, — усмехнулся тихо Базаров.  — Что?.. — не понял Кирсанов, не услышав то, что сказал ему Базаров, и сразу приняв это за отказ.   — Давай, говорю.  Лицо Аркадия вмиг просветлело, и он с неким детским азартом, так ему присущим, начал медленно, аккуратно даже обтирать мокрые волосы Евгения полотенцем, обмакивая кончики локонов от излишних капель воды. Базаров чуть наклонил голову, чтобы Аркадию было удобней, и отдался одним только своим ощущениям уставшего тела.  Буря рвала за окном улицу, стекло бегло дребезжало от резких порывов ветра, играя с тишиной ночи в прятки, то замолкая, то начиная с новой силой дрожать так, что звенело в ушах. Евгений, сощурив глаза, следил за бледными от холода живыми чертами аркадиева лица и не мог оторвать от них глаз своих, еле сдерживаясь, чтобы не прикусить губу от приятных ощущений, когда ненароком пальцы Кирсанова касались его затылка, висков, лба и ската шеи, невольно щекоча и так чувствительную кожу. Аркадий провожал взглядом действия свои рук, но как-то рассеянно, и постоянно хмурил брови, будто пытаясь сделать вид, что он занят очень важным делом, не требующим отлагательств. Базаров откровенно смотрел ему прямо в зеленоватые глаза, внутри себя не понимая, зачем он так требует внимания Аркадия на себе, в то же время опасаясь этого и желая этого всем телом. Казалось, волосы Базарова уже давно высохли, их сухие концы неприятно кололи еще влажную шею, но нигилист и не думал об этом. А когда, наконец, глаза Аркадия, вскормленные медовой нугой блеска дурманной восковой свечки, неуверенно остановились на пристальных глазах Базарова, он совсем перестал думать. В голове крутился лишь круговорот одних и тех же слов: Аркадий, полотенце, «его» пальцы, «его» жаркое дыхание, обжигающее пространство своим контрастом, «его» лицо, «его» медово-зеленые глаза, мокрые длинные ресницы, еще не высохшая капелька дождя, тихо стекавшая по раскрытым худым скулам, карамельного цвета тонкие пересохшие губы, приоткрытые и такие…  Базаров и не заметил, когда осознал, что наклонился над Аркадием слишком низко, так, что их носы встречали учащенные пары дыхания. Первым дернулся назад Кирсанов и, прикрывая ладонью рот и нос, отвернулся, еле слышно чихая. Евгений тоже вздрогнул от неожиданности и после некоторого молчания пожелал товарищу здравия. Тот кивнул и, сильно зажмуриваясь, чихнул еще раз. Пламя свечки, стоявшей на полу около ног Аркадия, покорно покачнулось из стороны в сторону.   — Уж не заболеваешь ли ты, Аркадий? — Базаров серьезными глазами оглядел лицо Кирсанова, хватая того за подбородок, как сегодня днем, у пруда.   — Н-нет, Евгений, все хорош…  — Все хорошо?! — тот с неизмеримой яростью взглянул на голые ноги Кирсанова. — Ты… ходил на улицу… босиком?!   — Ну… — Аркадий стыдливо опустил взгляд в пол, — … так я же быстро…   — Позвольте, сударь! — с сердитым выражением лица перебил его Базаров. — Ты будто желаешь подхватить пневмонию, друг мой! Так же… как ты додумался до этого, скажи на милость?   — Ничего я не желаю подхватить, — возразил Аркадий. — Зато ты хочешь.   — Мало ли, чего я хочу, — ответил твердо Базаров.   — А я тебя предупреждал! — напомнил громким голосом ему Кирсанов. — Предупреждал прежде, что если ты заболеешь, то и я вместе с тобой. Разве и не говорил?  Базаров ему ничего не ответил. Лишь с удрученностью вздохнул и, с некой мягкостью подхватив Аркадия под руку, поднял на ноги, повел к его кровати и усадил на нее, не забывая захватить со стола второе полотенце.   — Ложись в постель, — велел строго ему тот, и собеседник повиновался.  Базаров чуть приподнял краешек одеяла, оголяя худые лодыжки Аркадия, и, осторожно, но крепко обмотав их мягким, нагретым от пламени свечки полотенцем, поправил одеяло, подоткнув его со всех краев вокруг тела товарища. Тот горел от смущения ярким румянцем и со стыдливым выражением лица смотрел на непривычно суетливого нигилиста.   — Ноги в тепле держать надо, — сказал Евгений, чуть наклоняясь над Кирсановым и тыльной стороной ладони проверяя температуру, прикоснувшись ко лбу. — Caliditas** пока нет. Знай же, Аркадий, что все болезни приходят к нам с ног. Зря ты это затеял — пойти на улицу в такую-то бурю босиком…  Тепло, усталость и убаюкивающий баритон Базарова стали успокоительно действовать на Аркадия, и он ничего не отвечал, не имея на это сил. Всего на одно мгновенье прикрыв глаза, он более не смог их открыть, погружаясь в мир сказочных сновидений и улыбок, так знакомых на редкие улыбки Евгения…  Нигилист улыбнулся, глядя на тихо сопящего Аркадия, и потянулся к его макушке, потрепав по чуть влажным волосам рукою.   — Это будет чисто чудо, Аркаша, если мы с тобой завтра не сляжем с простудой.