Не стоило...

Дорога была скучна: пыль летела из-под копыт обезумевших от жары лошадей, фыркавших и пыхтевших духотой вязкого воздуха; пейзаж сухой русской земли одурманивал своим ароматом свежеиспеченного ржаного хлеба; свист теплого до мурашек ветра разрезал тишину, находившейся в тарантасе. Евгений, отвернувшись от товарища своего, смотрел на природу, умирающей от полуденного жара, а Аркадий не мог себе и места найти, постоянно посматривал на нигилиста и пытался хоть что-то уловить в его взгляде, серьезном и задумчивом. В голове было много мыслей, нужных и не нужных, и Аркадий старался искренне отвлекать себя музыкой Баха, которая легко уводила его в мир мечт и воздушных фантазий. Но не сейчас. Сейчас, отчего-то, было не до этого. С неким замиранием сердца Кирсанов слышал, как пел ветер в ушах, но не слушал, о чем, и наслаждался стуком копыт об твердую дорогу. Аркадий вздохнул еле слышно, и в голове тут же появилась мысль, как нарушить тишину. Узелок, чуть потрепанный, приятно грел коленки домашней заботой и уютом, даже несмотря на духоту. Молодой человек улыбнулся одними уголками губ и поднял глаза на Базарова.  — Евгений! — нигилист вопросительно взглянул на Аркадия. — А ты пробовал пирожки сегодняшние?  — Пирожки?  — Да.  — Нет, не пробовал, — Базаров чуть ухмыльнулся. — Я их не люблю.  — Что? — товарищ его с искренним изумлением поглядел на нигилиста. — Ты не любишь пирожки?  — Нет…  — Это чистое преступление, Евгений! Как можно не любить пирожки, особенно те, что испекла Арина Власьевна? — продолжал удивляться товарищ, с этими словами аккуратно развязывая узелок на коленках. — Тогда ты просто обязан попробовать это великолепие!..  — Обязан? — переспросил Евгений, и Аркадий уловил в его голосе суровость. Чуть видно смутился.  — Д-да…, а как же иначе?  — Иначе — значит не обязан.  — Тогда меня этот ответ не устраивает, — чуть улыбнулся Кирсанов и поймал на себе взгляд, изумленный и… настоящий. Глубокий пруд растаявших изумрудов… Молодой человек еле удержался от того, чтоб не погибнуть в нем обезумевшим утопленником. Он поднял голову на нигилиста и добавил:  — Эти пирожки отравлены… той душой и трепетом, которые в них вложила твоя матушка, Арина Власьевна… Неужель, ты вовсе не попробуешь их? Евгений нахмурил чуть брови и долго смотрел прямо на лицо Кирсанова, пытаясь распознать до истинного конца смысл высказывания. Затем ухмыльнулся одним уголком губ и проговорил:  — Вновь твой романтизм, Аркадий. Неужто от него так трудно отучиться?  — Я стараюсь, Евгений…  — Да-да, я это уже слышал. Кирсанов вновь покрылся румянцем.  — Евгений, твоя матушка так старалась, чтобы тебе сделать приятное…  — Я знаю. Аркадий чуть удивленно глянул на нигилиста.  — Знаешь?  — Да. Мне кажется, это старание достаточно хорошо видно.  — Видно, конечно… — согласился Кирсанов рассеянно и на мгновенье замолк. Он почему-то не мог предположить, что Базаров может понимать, что такое есть забота. Ведь это же… проявление любви?  — Евгений.  — Да.  — Разве… забота… не есть проявление любви? Базаров шумно выдохнул.  — Аркадий, ты все пытаешься свести к одному концу — к чувствам, к любви… Но ведь забота не может быть проявлением потребности животной.  — Тогда что же это?  — Это, друг мой, есть долг пред близкими людьми. Аркадий чуть нахмурился.  — Долг?  — Да, — Базаров кивнул сам себе и продолжил, чуть помолчав и глядя на пыль, летевшую в глаза, — долг пред обществом в том, чтобы оберегать тех, в ком ты «души не чаешь». Некая обязанность, навязанная нам с давних времен и передавшаяся по наследству, как болезнь. Забота родителей о своем чаде есть ни что иное, как долг в его воспитании, они его этому учат, называя это «любовью». Ведь как я уже говорил, это «великое чувство» есть просто потребность человека в нахождении рядом с тем, с кем ему не скучно, а интересно, с кем бы человеку не было одиноко.  — Но Евгений, разве одиночество не относится к романтизму?  — Одиночество и есть романтизм, но я говорю о том, что человек существо социальное, и оно иссохнет, если будет находимся вне человеческого общества… В это мгновенье тарантас резко подпрыгнул на какой-то кочке, завалившись на бок, на котором сидел Аркадий. Молодой человек тихо охнул, схватившись за дверцу и чувствуя, как на него справа навалился Евгений. Тот чертыхнулся еле слышно и прикрикнул на извозчика. Запах распаленной чуть смуглой кожи Базарова ударил по ноздрям. Аркадий тяжело выдохнул и сделал попытку выпрямиться, сгорая от вспыхнувшего в груди трепета и встречаясь с глазами Базарова. Еле сглотнул вязкую слюну — чуть приоткрытые уста его были поджаты в тонкую полоску, на лбу выступил пот, капельками стекавший по знакомой морщинке между бровями… Господи Боже, что же это происходит?!  — Евгений… — тихо проговорил Кирсанов, чувствуя себя не человеком, а сгорающим от лихорадки больным, — ты тяжеловат… Не самая лучшая отговорка, но, на удивление, она подействовала. Базаров пару раз моргнул рассеянно и выпрямился, чуть ухмыляясь от облегченного вдоха товарища.  — Неужто я такой тяжелый? — поинтересовался он, когда тарантас вновь запрыгал по неровной русской дороге. Аркадий хохотнул.  — Ну ты уж не пушинка теперь, уж прости, Евгений. Молодые люди еще раз переглянулись и, отвернувшись друг от друга, громко засмеялись. Напряжение между ними спало на нет, и Кирсанов впервые был благодарен за кочку, которая так удачно была встречена колесами тарантаса. Смех товарищей был свободным и искренним, простодушным, что ли?.. Это был один из тех случаев, когда Аркадию посчастливилось услышать расслабленный хохот Базарова! Такими моментами он очень дорожил…  — Что ж, Аркадий, — начал говорить Евгений, чуть заметно вытирая уголки глаз своих костяшкой пальца, — я, пожалуй, должен признать, что пирожки очень приятно пахнут. Аркадий не сразу сообразил, на что намекал нигилист, а когда понял, быстро протянул тому узелок Арины Власьевны, с мягкой улыбкой наблюдая, как неожиданно бережно Базаров стал развязывать его.  — Ты же не любишь пирожки.  — Но я «обязан» съесть хотя бы один, чтобы при следующей такой тряске я смог бы тебя раздавить вовсе своим весом. Аркадий снова засмеялся. Базаров взял один пирожок и протянул своему товарищу.  — А ты не должен от меня отставать, — продолжал Евгений, ухмыляясь, — иначе и впрямь не в шутку раздавлю.  — Скажешь тоже, Евгений, — фыркнул Кирсанов, но пирожок принял, ибо утром он так ни к чему не притронулся, а организм требовал чего-нибудь съестного. До самого Марьино товарищи сидели молча и ели пирожки Арины Власьевны. Но молчание не было каким-то неправильным, оно было разумным и к месту… Ветер сухо напевал о том, как ему живется на свете, посвистывал тонкой струйкой приятного аромата ржаного хлеба и только что испеченных пирожков с капустой. Дорога дрожала по ударами копыт по ней, вела в Марьино песчаной кутерьмой, изгибаясь в ямках и на кочках… Все было покойно. И ничто не предвещало беды и волнений, о которых скоро поведется рассказ…