Не стоило...

— Слишком ты нервничаешь, Аркадий, — заметил Базаров, находясь уже в комнате товарища своего, и спокойно сел на принесённую прислугой кровать. — Ну, что ты так на меня смотришь? Будто чудо увидел. Аркадий с изумлением искренним покачал головой, продолжая нервно теребить в руках край своей рубашки.  — Я удивляюсь тебе, Евгений, — он с ещё большим азартом заходил по комнате, — как мне не нервничать? А что ты мне предлагаешь делать?  — Не нервничать.  — Остроумно очень, Евгений.  — А я серьёзен сейчас, Аркадий, — вопреки словам Базарова на его лице вырезалась кривая ухмылка. — Тебе надо перестать маячить перед моим лицом, как какая-нибудь надоедливая муха, сесть и расслабиться наконец. Наслаждайся тем, что ты в родном краю, к которому стремилась кровь твоя. Кирсанов-младший болезненно поморщился.  — В твоих словах сплошной яд, — с досадой проговорил он, но всё же выдохнул, — однако ты так и не понимаешь истину моих переживаний, Евгений.  — Нет, — признался честно Базаров, с безразличием пожимая плечами, — я в сложившейся ситуации ничего страшного не вижу…  — Именно! — Аркадий от чувств сильных бросился к кровати нигилиста. — Это-то и плохо, Евгений.  — Почему же? Кирсанов ошарашенно уставился в лицо товарища своего. Неужели тот и впрямь не понимал всей проблемы? А ведь она тут была, как бы Базаров не пытался это отрицать.  — Тебя совсем не тревожит то, как к тебе относится дядюшка? — выдавил из себя он, не понимая искренне, почему он должен озвучивать такие вещи, абсолютно очевидные. Евгений вскинул брови.  — Молодой барич, дорогой, — в голосе его снова появилась едкая кислота, от которой Аркадий поморщился недовольно, — какое мне дело до твоего дядюшки? Твоя родная кровь меня не волнует и не будет этого делать, даже если я очень сильно захочу. Нежелание его к общению со мной, однако ж, вполне взаимно, и я не вижу впрямь здесь каких-либо проблем, — с этими словами Евгений повернулся на секунду к окну, глубоко вдыхая свежий ветерок, льющийся из приоткрытых ставней, — твоё волнение мне ещё более непонятно. Тебя же это не касается.  — Как не касается, Евгений?! — Аркадий яро всплеснул руками. — Ну как не касается? Я не могу спокойно стоять в стороне, пока родные моему сердцу люди грызутся друг с другом! Это уничтожает…  — Родные моему сердцу? — Базаров усмешкою искривил свой рот. — Да ты что-то путаешь явно, дорогой Аркаша. Какой же я тебе родной? Родственнички мои — не родственнички твои. И снова всё к романтизму сводишь, будь он неладен. Аркадий поджал губы, проглатывая горькую обиду и заталкивая её глубоко внутрь своей души.  — Но ты же уже не незнакомец мне, Евгений. Ты… — он запнулся слегка, присаживаясь на свою кровать напротив кровати Базарова. — Ты… мне… друг… Слова давались ему тяжко. И не из-за неискренности их, а из-за той их глубины, с которой они существовали, из-за невысказанности, толстыми корнями уходящей в самое сердце усталое, из-за боли, вспыхнувшей в груди, внезапно и как-то остро. Как будто в словах молодого человека было что-то не то… «Но я же не лгу самому себе, верно?» — думалось Кирсанову, и, к его ужасу, он не получал на этот вопрос ответа утвердительного. Базаров не мигая глядел во вновь побледневшее лицо товарища своего, изучая нервные мелкие движения тела его, и затем прикрыл глаза, усмехаясь одним уголком губ. Выдохнул устало и с неохотой.  — Всё чушь несёшь, молодой барич, — проговорил он, — лучше займись чем-нибудь полезным, чем прибавлять в свой список родственников других людей. Слова твои глупы и не обоснованы, а мне такая честь не нужна и я к ней не стремился. Сердце Кирсанова ухнуло куда-то вниз, а сам молодой человек вскочил беспокойно на ноги.  — Какая честь, Евгений? О чём ты? — он был готов схватиться за голову. — Я ведь… я не прибавлял тебя ни в какой список, я лишь хотел тебе сказать, что ты мне…  — Что я тебе что? — Евгений откровенно веселился растерянностью Аркадия, от чего тот ярко зарделся.  — Дорог, — твёрдо закончил он, со строгостью глядя на нигилиста, — да, дорог, и я не собираюсь менять своё мнение. Оно субъективно, поэтому оно не должно тебя волновать, — Кирсанов тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. — Я не собираюсь терпеть ваши с дядей стычки. Мне трудно смотреть на них, и мне неприятно от них, понимаешь?  — Почему неприятно?  — Да потому что в них каждый из вас пытается обидеть сторону противоположную! А это ужасно, слышишь? — Аркадий снова нервно заходил по комнате. — Каждый раз, когда вы спорите, внутри меня всё разрывается и горит, потому что вы оба мне доро…  — Дороги? — перебив, договорил за товарища Базаров, слегка наклонив голову набок.  — Да, — выдохнул Кирсанов, чувствуя облегчение небольшое от того, что он выговорился о вещах, волнующих его. Лицо Евгения ровным счётом ничего не выражало, даже тень ухмылки исчезла бесследно с тонких его губ. Он с бесконечным равнодушием смотрел на Кирсанова-младшего, будто увидев впервые, дышал ровно и глубоко и никак не показывал своего интереса к сложившейся ситуации. Аркадий сдержался, чтобы громко не застонать от досады — открываться другому человеку всегда трудно, а если это самое открытие никто и никак не приветствует, то после этого нет радости, есть только разочарование и пустота, от которой хотелось выть умирающей от голода собакой.  — Ясно, — произнёс наконец Евгений, отворачиваясь к окну, и Аркадий точно понял, что зря он затеял весь этот разговор. Он повернулся лицом к кровати, прикусив губу, и попытался сосредоточиться на своём занятии, раскладывая вещи по местам, пока вдруг снизу, с первого этажа, не послышался крик Николая Петровича:  — Молодые люди, спускайтесь на обед!  — Идём! — выкрикнул за них двоих Аркадий и тяжело вздохнул, опираясь о кровать свою. Надо собрать все свои остатки терпения, чтобы пережить совместный обед, и… хотя бы быть готовым поесть что-нибудь. Внезапно на его голову опустилось до одурения приятно жгучее тепло большой ладони нигилиста, которая вмиг взъерошила мягкие волосы Аркадия, едва касаясь затылка его кончиками пальцев. Он вздрогнул еле видно, покрываясь мелкими мурашками, и, не в силах повернуться к Евгению лицом, ярко и густо покраснел, давя в себе желание странное схватиться за кисть нигилиста и прижать её к своим губам.  — Не волнуйся ты так, — зазвучал непривычно нежный баритон Базарова, от которого Аркадий чуть не задохнулся. — Это не самая страшная вещь на земле. Нам действительно надо спускаться. Ладонь с затылка Кирсанова испарилась, и Базаров, пройдя через комнату, тоже исчез из видимого пространства, оставляя глупо улыбающегося Аркадия наедине со своими бушующими мыслями. Кажется, он начинает путаться в себе… * * * Обед был в самом разгаре, когда Аркадий всё пытался собрать себя по частям и перестать думать о прикосновении Базарова, след которого до сих пор горел несмываемым ожогом на затылке. Он чувствовал, как внутри него всё колотилось от некого восторженного волнения, волнами пробегавшего по всем конечностям его, и, к досаде молодого человека, дрожь было трудно унять. Она буквально впиталась в каждую клетку его тела, сжимая в нервный тремор весь возможный покой. И, кажется, это видел не только сам Кирсанов-младший — зоркий острый взгляд Базарова, вполне красноречивый даже, изредка косился в его сторону, от чего Аркадию становилось пуще сложнее пытаться успокоиться и перестать с беспокойством ёрзать на месте.  «Так, — раз не получалось договориться с самим собой в плане телесном, надо попытаться хотя бы в душевном, пусть Евгений это и не одобрил бы, — Аркадий Николаевич, вам нужно немедленно прекратить волноваться и показывать это открыто. Как и сказал Евгений, стычка между поколениями различными — не есть самая страшная вещь на земле. Это будет происходить, даже если вы, Аркадий Николаевич, будете вмешиваться в споры как-то… И то прикосновение Евгения является лишь единичным случаем. Он просто устал видеть вас в нервном состоянии, и это была мера крайняя. Так что сделайте глубокий вдох и…»   — Аркаша, в чём дело? — Николай Петрович с неким удивлением уставился на сына своего, замершего с довольно странным выражением лица. — Тебе что-то не нравится?  Аркадий испуганно дёрнулся, тут же мысленно отвешивая себе подзатыльник и чуть не закашлявшись от сжатого воздуха в лёгких своих.   — Н-нет, всё прекрасно, папаша.  Где-то рядом чуть слышно фыркнул Базаров.   — Точно? — с неверием уточнил Кирсанов-старший.   — Точно-точно. Просто задумался.   — О чём же?   — Неужто о нигилистских делах ваших? — с любопытством презренным спросил Павел Петрович, черпая из тарелки своей борщ и исподлобья поглядывая на Евгения.  Тот встретил колкий взгляд на себе со спокойствием мертвецким и никак не отреагировал, продолжая свой обед. Однако Аркадий не был слепым.   — Что ж ты, дядюшка, на Евгения так зло смотришь? — с напущенной игривостью поинтересовался он. — Он тебе даже ничего не сказал, а ты задавал свой вопрос мне, не ему.  Павел Петрович перевёл медленно серьёзный взгляд на Аркадия, тяжело прищурившись, от чего молодой человек напрягся и отложил в сторону столовый прибор. Отец с лёгким непониманием забегал глазами между своими родственниками, а Базаров последовал примеру товарища своего, оставив ложку в покое, и негромко прочистил горло, вскидывая равнодушный взгляд на дядю Аркадия.   — Верно ты подметил, Аркаша, — Павел Петрович изобразил на лице что-то вроде ухмылки, — вопрос я задавал тебе. Но это не значит вовсе, что я не могу смотреть на других людей.   — Твой дядя прав, Аркадий, — подал голос нигилист, встречая на себе недовольные взгляды от своего товарища и от Павла Петровича одновременно, — он имеет право смотреть на других людей. На себя же я никакие права не нацеплял, так что пускай смотрит, «сколь его душе угодно».   — «Сколь его душе угодно»? — переспросил дядя. — Разве фразу эту могут употреблять нигилисты? Уж не противоречит ли она вашим взглядам, отрицавшим наличие души у человека?   — Брат, — Николай Петрович незаметно придвинулся на стуле к нему, — хватит. Давайте спокойно поедим и поговорим о чём-нибудь другом.   — Пускай ответят на вопрос.   — Дядюшка!.. — возмущённо воскликнул Аркадий, однако ладонь Базарова, лёгшая на колено его в успокоительном жесте, заставила его замолчать и покрыться жарким румянцем.   — Ну что же вы? Мне не трудно ответить на этот вопрос, тем более что он прозвучал довольно в тему, — Евгений ухмыльнулся и чуть откинулся на спинку стула. — Сущность этого фразеологизма действительно противоречит нигилизму, особенно если вчитываться в каждое отдельное его слово. Однако данная фраза ушла глубоко в речь нашу, что Convolvulus arvensis *. Она передавалась из поколения в поколение, и вот теперь дошла и до нашего века, но сейчас имеет цельное, а не частичное содержание. И люди используют её так же часто без всяких дум о душе, как мы теряем своё время на бесцельные и пустые разговоры, которые никогда ни к чему не приведут. Не считаю нужным объяснять, почему нигилисты могут использовать в своей речи этот фразеологизм, думаю, моя мысль была предельно ясна.  Аркадий с беспокойством невозможным глядел на постепенно мрачнеющее лицо дяди и с мольбой посмотрел на отца, который тут же понимающе поймал взволнованный взгляд сына и успокаивающе сжал ладонь брата.   — Вполне ясно, Евгений Васильич, — с улыбкой уверенной убедил он, — только дураку не понять того, что вы сказали сейчас. В самом деле, что ж так, нигилистов теперь за людей не считать только из-за того, что они нигилисты?   — А быть может и не считать, — прошипел Павел Петрович, раздражённо отпихивая ладонь брата в сторону. — Душу-то они отрицают.   — Отрицают, — согласился Базаров.  Сердце Аркадия испуганно на мгновенье остановилось, но только для того, чтобы затем снова помчаться безумным галопом и застучать в висках. Господи, как же он этого всего не хотел!..   — Значит, души у них самих нет, — подытожил со злыми искорками в глазах Павел Петрович, не менее зло добавляя, — бездушные люди — нелюди вовсе.   — Брат!  Если бы Аркадий имел терпение, бесконечное и стальное, то точно бы не вскочил на ноги сейчас и сохранил бы то устойчивое состояние, которым он мог раньше когда-то похвастаться. Однако Аркадий не имел терпения, бесконечного и стального, именно поэтому он не выдержал и резко встал из-за стола, облокачиваясь об его поверхность всем весом своим. В дереве под ним что-то нехорошо хрустнуло, но это не стоило внимания Кирсанова-младшего и копейки. Слишком он был взволнован.   — Дядюшка, ты крайне несправедлив, — проговорил он, не давая всему своему возмущению проникнуть насквозь в его слова, — разве это хорошо, называть людей нелюдями, если их точка зрения хоть чем-то отличается от вашей?  Он чувствовал на себе удивлённые взгляды от всех троих, даже от Базарова, в доме воцарилась неприятная тишина, стук настенных часов, казалось, тоже умолк, однако эти обстоятельства теперь вовсе не смущали его. Он с упрямством смотрел в глаза дяди, который наконец начал принимать то, что племянник откровенно спорит с ним, что очень ему не нравилось.   — Сядь, Аркадий, — сдержанным голосом приказал Павел Петрович, но в ответ получил лишь отрицательное качание головой.   — Не могу боле сидеть.   — Аркаша, сын, — теперь Николай Петрович возвёл умоляющий взгляд на Аркадия, — прошу, присядь. Сейчас мы спокойно поговорим.   — Да, спокойно поговорим, — согласился дядя, недовольным видом своим выражая всё своё отношение к сложившейся ситуации, — что ж я, не могу сказать свою точку зрения?   — Это должны были быть мои слова, дядюшка, — возразил Аркадий, продолжая стоять на ногах, — ты совсем не воспринимаешь чужое мнение всерьёз, а если воспринимаешь, то только в штыки. Люди с другим мировоззрением — и что теперь? Их так мало на нашем свете? Да они постоянно рядом с нами, мы сами являемся людьми с иным мировоззрением для других. Так что, может, запереться в четырёх стенах и ждать, когда все они перемрут?   — Аркаша! — воскликнул Николай Петрович, широкими от изумления глазами глядя на сына.   — Оставь, папаша, — не зло огрызнулся Аркадий, весь дрожа от возмущения и обиды — и в основном за Базарова –, и снова обернулся к Павлу Петровичу. — Эти люди не перемрут, будут рождаться новые, а вместе с ними — новые мировоззрения. Кто знает, что будет с обществом через лет десять? Двадцать? А лет через сто? Это будет совсем другой свет. Будут сталкиваться разные мнения, разные точки зрения, и это будет всегда. Но это естественно. С этим нельзя бороться силой, нельзя кого-либо винить в том, что он по-иному смотрит на мир, это будет переходить через поколения и дальше.   — Я всё это прекрасно понимаю, Аркадий, — спокойно ответил Павел Петрович, глядя с еле заметной насмешкой на то, как часто-часто дышит его племянник, — но разъясни мне только одно: как можно считать человека, который отрицает существование души, человеком? Ведь сам только вспомни, наличие её признавали даже древние мудрецы и учёные. Тот же Аристотель: он говорил, что у всякой вещи есть душа: у растений, у животных, а у людей-то тем более. И называлась она по-особенному — разумной.   — Я помню это, дядюшка, но тогда вспомни, что именно называл Аристотель душой вещи, — парировал Аркадий, не разумея, откуда бралась в нём эта дерзость и смелость, — он говорил, что стоит различать форму и материю и что форма вещи — это и есть душа вещи или лишь оформленная материя.  Павел Петрович безмолвно пожевал губы, не смея возражать истине, и снова прищурился, на сей раз так, как будто угадал страшную тайну.   — Так значит, Аркадий, ты тоже считаешь, что души нет?  Кирсанов-младший еле сдержался, чтобы не выдохнуть с тяжестью, с усталостью. Он чувствовал, что больше не был в силах спорить с кем-либо, он почти ничего не видел сквозь темноту перед глазами, он еле держал равновесие своё.  Он так устал.   — Всё сводится к одному, дядюшка, — чуть разочарованно отметил Аркадий, снижая голос свой почти до шёпота, — ты не принимаешь то, что, возможно, кто-то воспринимает то, что вы называете «душой», чем-то другим. Что он видит мир по-иному — вот что я считаю.  Он с трудом выдохнул, снова посмотрел на Павла Петровича, сложившего руки на груди и чисто не желающего что-либо понимать, перевёл взгляд на Николая Петровича, испуганного и не знающего, что делать. Аркадий слабо ему улыбнулся, он жалел отца, который точно не был в чём-то виноват, но прямо сейчас молодой человек понимал, что ему нужно наружу, нужно выйти из этой комнаты, и чем скорее, тем лучше.   — Однако оставим это всё, — выдохнул младший Кирсанов, бросая виноватый взгляд на серьёзно-каменное лицо Базарова и несчастное лицо отца, — прошу простить меня и моё нетерпение поскорей выйти. У нас тут очень душно.   — Постой, Аркаша, — выдохнул беспокойно Николай Петрович, видя, как Аркадий окончательно вышел из-за стола, — поешь хоть немного.   — Прости, папаша, я не голоден, — молодой человек снова мягко улыбнулся ему, пытаясь не смотреть ни на Павла Петровича, ни на Евгения вновь, — однако здесь и впрямь жарко.  С этими словами Аркадий поспешно вышел из комнаты, чувствуя, что больше не может держать свои эмоции под контролем.