Не стоило...

Аркадий выскочил из обеденной комнаты, подобно птице из железной клетки на волю, и, чуть не врезавшись в Фенечку, стоявшей у дверей самых и испуганно сжавшей у груди кулачки, обогнул её, осторожно придерживая за плечи, и, подарив ей улыбку обнадёживающую, вышел на улицу. Он уже не слыхал, что творилось в комнате после спора и что проворчал напоследок ему Павел Петрович, но ему было всё равно. Он так сильно устал от мыслей, усердных и упрямых, борющихся за покой и мир в его доме, от беспокойства за Евгения, за отца и за дядю (и даже за родителей Базарова, оставшихся вновь без сына своего), что ему просто хотелось засесть где-нибудь в одиночестве глубоком, закрыть глаза и представить, что между его родными людьми нет конфликтов, нет ссор и стычек, от которых так болела его голова. Глоток свежего воздуха вмиг растворил густую темноту перед глазами от всё ещё колыхавшихся в районе грудной клетки остатков бушующих эмоций. Аркадий чуть не задохнулся кислородом, дыша часто и жадно, будто его душил кто-то, и уже хотел было двинуться с крыльца в прохладный сад с целью забыться и восстановить истраченные свои силы душевные — ну! Какой из Аркадия нигилист! — когда вдруг он почувствовал на своём плече осторожное прикосновение маленькой ладони. Он обернулся, встречаясь с круглыми глазками Фенечки. Они тут же бойко обежали с ног до головы молодого человека, будто изучая его, а затем девушка слабо улыбнулась.  — Аркадий Николаич, вы слишком бледны, — проговорила она, — мне кажется, вам нужно немного прогуляться.  — Наверное, вы правы, Фенечка, — согласился Аркадий, выдыхая тяжело и грустно. Та с волнением небольшим осторожно изогнула тонкие бровки свои.  — Вы не против, Аркадий Николаич, если я... я с вами пройдусь? — спросила она и, получив в ответ кивок, осторожно приблизилась к нему. — Спасибо вам, Аркадий Николаич.  — Зовите меня Аркадием, Фенечка, — мягко попросил Кирсанов, чувствуя некое облегчение от того, что с ней он мог расслабиться, — а-то мне как-то неловко вовсе...  — О, только не это, Аркадий Николаич, и не просите даже! — Фенечка испуганно всплеснула руками. — Я не могу вас звать так.  — Отчего же нет?  — Это нехорошо, — девушка чуть дрогнула, будто представив себя, зовущей молодого человека по имени его, — мне не дозволено...  — Но я же сам попросил.  — Нет, Аркадий Николаич, прошу вас покорно, не заставляйте меня, — взмолилась Фенечка, глядя на Аркадия широкими глазами. — Не смогу, простите, мне лучше называть вас Аркадием Николаичем. Тот устало пожал плечами.  — Как вам будет угодно, Фенечка, — он предложил девушке руку, и та, густо покраснев, подцепилась неуверенно за неё и осторожно двинулась в сторону сада. Аркадий никак не являл своего сопротивления, идя вслед за Фенечкой и полностью доверяя её женскому чувству, заботе и нежности. Её движения были легки и просты, и молодой человек ощущал себя ещё более расслабленным, будто расплавленным в парном молоке. День приближался к угасанию, удушливый жар спадал медленно, но верно, уступая своё место предсумеречной прохладе, солнце стояло ещё над землёй верным сторожем лета, но палило уже не так ярко и не так больно. Оно как будто пожалело несчастных существ, задыхающихся пылью жаркого ветра, и частенько пряталось за облаками, позволяя вздохнуть полной грудью свободно. В саду было ещё прохладнее, и из-за широких веток деревьев свет не так уверенно доставал до земли, что нескончаемо радовало Аркадия. Фенечка перестала вести его за собою, отпустив руку, и теперь просто шла рядом. Кирсанов был благодарен искренне ей за тишину, уютную и такую необходимую, и не переставал наслаждаться ею, с досадой отмечая, что в доме сейчас не так всё гладко. Он мысленно вернулся к спору, случившемуся за обедом, и внезапно смутился своему поступку. Он был довольно дерзок с дядей, ему не стоило вот так обращаться к человеку, старшему его на несколько десятков лет. А затем он и вовсе сбежал из дома, оставив Евгения на растерзание Павла Петровича и его старых закалок. А его отец... на него тогда было просто невозможно смотреть. Как он был несчастен в тот момент!.. Какой же Аркадий дурак!  — Аркадий Николаич? — позвала тихо Фенечка, аккуратно прикасаясь к руке молодого человека. Хм, когда он успел остановиться?  — Да?  — Что с вами? Она как будто спрашивала его не об его физическом состоянии, но о душе его, о бурях эмоциональных, что снова всколыхнули его сознание.  — Я такой дурак, Фенечка, если бы вы только знали, — горько выдал Аркадий, болезненно поморщившись. Девушка чуть вздрогнула от слов, полных обиды и глубинной боли, и, смелее подойдя к молодому человеку, взяла его за ладонь.  — Что вы, Аркадий Николаич, — успокаивающе сладко проговорила она, — вы, верно, приукрашиваете.  — Дурак, Фенечка, — с нервной улыбкой подтвердил Аркадий, — ой какой дурак.  — Почему же?  — Мне казалось, что я творю всё правильно. Мне казалось, что если меня выслушают, то что-то да изменится, — Кирсанов снова был ведом Фенечкой, но теперь в нём вовсе сил не осталось. Он брёл тяжело за ней, будто на эшафот, и чувствовал физически обиду, сковавшей его конечности, — как я был глуп! Всегда же знал, что с мыслями дядюшки трудно справляться, трудно изменить их, даже если они неверны, а я... я, глупец, попытался сказать ему, что нигилизм имеет место быть, имеет место на роду человеческом. И что же? — Ничего. Точно пусто! — последнее было сказано громко и так отчаянно, что Фенечка невольно сжала руку Аркадия сильнее обычного, но тот даже этого не заметил. — И теперь же мне видится, что я только ухудшил всё. Сбежал из дома, как последний трус, не сумев сдержать своих эмоций, оставил Евгения одного и папашу, который в наш спор влезал лишь для одного только — чтобы его прекратить. Он так старался, а я убежал... — голос Аркадия резко прервался, будто певец какой-нибудь пытался взять высокую ноту и, не сумев удержать её должным образом, с досадой умолк. Обида всё ещё душила лучше любой петли, разочарование на себя самого, на дядю — на всё — накрыло с головой и окутало плотным куполом, из-под которого было трудно выбраться без чужой помощи. Он ведь и впрямь желал как лучше. Как он теперь посмотрит в глаза отцовские? А в глаза Базарова? Он не убедил дядю относиться к другим людям по-человечески, никого не смог успокоить, не смог примирить борющиеся стороны... Неужто покоя желает только один Аркадий? Неужто всего усилия будут напрасными? А ведь он любит каждого, кто сейчас обедает дома... Каждого? И Евгения тоже? Фенечка втянула воздух судорожно и крепче сжала ладонь Аркадия.  — Батюшка Аркадий Николаич, — она чуть замолкла, смыкая губы в тонкую линию, — я, быть может, и не все вещи разумею, и мне не положено судить в том, что мало знаю. Но разве усилия сделать что-то, изменить к лучшему есть неправильное событие? Аркадий с удивлением чистым поднял взгляд на лицо Фенечки. Оно было напряжено и непривычно неподвижно, брови низко опустились над веками, от чего девушка стала на несколько лет старше, и лишь зубок, нервно покусывавший нижнюю губу, выдавал неловкость и некое смущение.  — Что вы имеете в виду, Фенечка? — Аркадий, вновь остановившись, с усталостью опустился на траву рядом с кустом шиповника, находящимся в самом цвету и душном пике аромата. Девушка хотела было сказать, что в одежде Аркадия не стоило бы садиться на сочную зелень, однако, увидев, насколько он пропитался сознанием удручённостью, спокойно села рядом с ним, поправляя толстый подол широкой юбки.  — Я не уверена в своей речи, Аркадий Николаич, — она слабо улыбнулась, — как бы я могла красиво говорить, так сказала бы.  — Скажите, как можете, — с грустью попросил Кирсанов, тяжело выдыхая. — Вы мудрее меня, Фенечка, и ваш взгляд со стороны кажется мне верным и рациональным... умным.  — Это вовсе не так! — щёчки Фенечки вспыхнули ярко.  — Поверьте, — Аркадий на немного замолчал, крепко сжимая губы в тонкую полоску, — мне очень важно сейчас ваше мнение, Фенечка. Прошу, скажите, что думаете. Та, вздохнув тяжело и рассеянно, скрепила ручки в замочек, внимательно уставившись в подол юбки своей. Она нахмурилась со всей своею серьёзностью, что показывало, насколько она была озабочена подобной просьбою. Аркадий не торопил её, ведь девушка действительно не обязана была ему что-либо пояснять. Она имела полное своё право встать и уйти, но... она этого не сделала, и это знание почему-то вселяло в молодого человека уверенность, однако же странную и необоснованную.  — Аркадий Николаич, — девушка начала медленно и с частыми паузами, — вы сказали до этого, что вы думали, что если скажете то, что разумеете, то что-то да изменится. Но потом вы тут же... будто отказались от своих слов, и я бы... я бы не согласилась с вами, простите меня покорно, — Фенечка испуганно повернула головку в сторону Аркадия, внимательно глядевшего на неё, и ещё боле смутилась. — Ах, да как же сказать!.. Поймите, что ни одни слова не могут не нести за собою что-либо. Разве вы думаете, что-то, что вы сказали своим родным, не дойдёт до ушей да сердец их? Я бы в жизни не поверила и не поверю в это. Отец ваш душу свою готов отдать, лишь бы вы счастливы были, его сердце чутко к ваших думам и тревогам. Ах, если бы вы знали, с какой горячей лихорадкой он молится за вас каждую ночь! Такое большое сердце всегда поймёт душу свою родную, что бы она ему ни сказала, да даже если бы и предала, оно останется таким же крепким и таким же преданным вам, Аркадий Николаич, — по губам Фенечки пробежалась лёгкая улыбка. — Не знаю, вразумеете ли вы мысль мою, но только я сказать хочу, что слова, от сердца, от чувств произнесённые, не унесутся ветром впустую, а дойдут до тех, кому вы обращались. И пусть с опозданием, но дойдут, обязательно дойдут. Не страшно когда, страшно, если не любят люди вас, тогда с ними и говорить не об чем. Аркадий слушал с тихой осторожностью, боясь будто разрушить то, что создали слова Фенечки, и дышал часто, с беспокойством, в голове прокручивая последние минуты жизни своей. Внезапно ему почудилось, что и не страшно всё так, как казалось ему, что и вправду он испугался своих смелых слов напрасно. Неужто ему нельзя высказать свою точку зрения? Ведь имеет же право, верно?  — А если родные люди не прислушиваются к словам моим?.. — тихо подал голос свой Аркадий, будто задав вопрос скорее самому себе, нежели кому-либо. Фенечка лишь покачала головой.  — На самом деле, прислушиваются, я в этом уверена, — ответила она мирно, — просто не показать это им легче, чем иначе. Просто... продолжайте говорить то, что сердце ваше говорит, а остальное — лишь терпение спасёт. Аркадий судорожно вздохнул, с чувством великой благодарности смотря девушке в глаза, а затем, чуть поддавшись ей навстречу, опустил голову свою на её остренькое плечико, с тяжестью ещё не пройдённой выдыхая и прикрывая уставшие глаза.  — Я же говорил, Фенечка, что вы и вправду мудрая, — произнёс он, чувствуя едва заметное напряжение в теле девушки, и оторвал от её плеча голову. — Я так благодарен вам... Вы меня прямо спасли. Фенечка ничего не отвечала. Она лишь смотрела с волнением небывалым в глаза Кирсанова, изогнув бровки, а затем, подняв одну ладошку, осторожно смахнула с щеки молодого человека одинокую слезу, катившуюся к подбородку в неком приступе состояния аморфной усталости и сожаления. Слёз других больше не было, но Аркадий даже не заметил, что он плакал. Неужто так устал?..  — Всё будет хорошо, — проговорила мягко Фенечка, улыбкой сердечной, искренней поддерживая Кирсанова.  — Да... — подтвердил тот кивком головы и, чуть подумав, поднялся с земли. — Пожалуй, будет лучше вернуться домой. Быть может, надо ещё поговорить. Он подал Фенечке руку, и та, благодарно вздохнув, зацепилась за неё и встала на ноги.  — Быть может, Аркадий Николаич. Быть может. Что ж... Аркадий теперь точно от мыслей своих не отступит. Если не стоило тогда сбегать из дома, то сейчас молодой человек решил попробовать вернуть прежнее равновесие в доме родном, лишь говоря то, что ему видится верным. Попытаться ведь точно надо.