Не стоило...

Зайти в дом оказалось задачей довольно трудной — от волнения, вновь вернувшегося, рука не поднималась, чтобы дёрнуть двери на себя, и сердце испуганно билось о диафрагму. Но молчаливое присутствие Фенечки, терпеливо стоявшей позади Аркадия с чувствовавшейся даже спиной самой лёгкой доброй улыбкой, подтолкнуло молодого человека к действию, хоть и пришлось тогда передёрнуть плечами, нервно и в предвкушении какого-то страшного происшествия. В доме было тихо, ужасающе тихо, и Аркадий надеялся, что это только из-за того, что обед уже завершился. Фенечка прошла медленно мимо Кирсанова, немного остановившись и поворачиваясь к нему лицом.  — Аркадий Николаич, — аккуратно позвала она его, — боюсь, мне идти надо, к Мите. Аркадий внезапно смутился.  — Ах, да, конечно, — он выпалил резко и громко и затем ещё боле стушевался, — то есть я... спасибо вам, Фенечка. Та, продолжая улыбаться, впрочем, ярче прежнего, лишь кивнула и уплыла в поворот коридора, исчезая из поля зрения. Аркадий огляделся и, поняв, что он один, быстро растёр жар по щекам своим и глубоко выдохнул. Ему необходимо было успокоиться, собраться в целое единое и иметь мысль чёткую, прямую, такую, к которой можно было прислушаться и к которой хотелось бы прислушаться. Аркадий удержался еле от нервного смешка, потому что факт того, что кто-то, вроде дядюшки его или товарища-нигилиста, упрямых до смерти в своих убеждениях, не имевших ни малейшего желания слушать своего оппонента, вдруг станет мириться и жить согласно принципу «великая дружба — всемирная дружба» лишь по слову Кирсанова-младшего, казался нереальным и забавным до жути. Молодой человек бы с болезненным наигранным равнодушием уже давно бросил это занятие — заставлять реку течь в ином направлении — но слова Фенечки в саду, у куста шиповника, вдруг так резко всплыли в сознании, будто удары о виски железной кувалдой, что вера в благоприятный исход всего этого внезапно засела сорняком противным в сердце молодого человека. Он снова выдохнул, на сей раз с трудом неким, и, прислушавшись к звукам в доме, осторожно прошёл в обеденную комнату. Часы с кукушкой чуть скрипели старыми стрелками, и от этого единственного звука в помещении становилось жутко до побеления кожи. Аркадий тут же взглядом нашёл отца своего, низко склонившим над ещё не убранным столом голову, от дум тяжёлую, и дыхание Кирсанова-младшего болезненно перехватило. Он медленно прошёл в комнату и, ломая пальцы свои от волнения, тихо сел на стул рядом с отцом. Нахмурился, когда понял, что его приход не заметили... «А вдруг решили не замечать нарочно?» — как всегда вовремя предположил внутренний голос, и сердце Аркадия забыло на пару мгновений свою основную работу, остановившись в грудной клетке в смятении неожиданном, а затем забившись с удвоенной силою. Так, Аркадий Николаич, вам нужно срочно взять себя в руки.  — Папаша? — аккуратно позвал мужчину Аркадий, нервно дёргаясь назад, когда голова отца резко поднялась, а уставшие глаза уставились в его выжидающим мгновеньем. — Слава Богу, я-то подумать успел, что ты заснуть смог... Шутливый тон был неуместен в данной ситуации, молодой человек это прекрасно понимал, но остановить себя отчего-то не мог. Тон был неуместен, да, а от того и немедленно прерван. Николай Петрович, подвинув стул свой поближе к стулу сына, притянул Аркадия в молчаливое объятие, крепко охватывая родную ещё не окрепшую до конца спину. Тот лишь что-то выдохнул невнятное в пустоту, а затем облегчённо как-то ответил отцу ответом взаимным, наполненным беспрекословной любовью и теплотою, видимо, передававшейся им по крови из поколения в поколение.  — Папаша... — Аркадий запнулся внезапно на слове, почувствовав неприятный комок в горле от осознания того, что отец его переживал не меньше от всего происходящего, и лишь тяжело уткнулся в надёжное плечо, выдавливая тихое: — Прости меня...  — Аркаша! — тот рывком отодвинул от себя сына, глядя на него с тревогой и непониманием. — За что просишь ты у меня прощения? Ты разве что-то натворил? Аркадий с трудом вдохнул побольше воздуха, еле сопротивляясь нахлынувшему чувству вины.  — А разве не понятно? — спросил в ответ он, опуская голову. — Натворил.  — Когда же?  — За обедом. Николай Петрович тут же расслабленно опустил плечи.  — Правда? — поинтересовался он, еле сдерживаясь от того, чтобы снова наброситься на сына своего с объятиями успокаивающими.  — Да...  — Отчего же я не припоминаю ничего такого? Аркадий резко поднял огорчённый взгляд. Да что ж такое? Неужто действительно не понятно? Да как же можно не понимать того, что на самом видном месте лежит?  — Я был... так взвинчен, так упрям, что... — молодой человек тут же оборвал себя. Ну не то он должен сейчас говорить! Не то! — То есть... Понимаешь, ведь я должен был хоть как-то отвечать. Дядюшка не имел права бросаться на Евгения, он не имел права осуждать других людей, несущих истину свою, такую же непреклонную, как и его собственную. Так что же, я должен был молчать? Нет. Я бы никогда не справился с этой задачею, однако... Это всё так неправильно! — мысли путано неслись в голове Аркадия безумным галопом. — Как бы я хотел тишины, папаша, чтобы всё мирно шло, без резких поворотов и впадин на дороге, но так трудно говорить об этом, когда кажется это таким единственно правильным решением, думать открыто, желать мира открыто и свободно, не боясь возможных распри. И что же? Земля стоит на острии ножа, не понимая, что же с ней не так, почему же так больно, от чего же кровь течёт из ниоткуда появившейся раны. Но пока люди не узнают причину всех страданий своих в том, что внутренние конфликты исчерпывают силы все физические и духовные больше, чем внешние причины и обстоятельства, тем быстрее раны будут излечиваться, тем быстрее будет ясно то, что ожидание того, когда они превратятся в шрамы, которые всегда будут готовы напомнить о наболевшем, невозможно и бессмысленно! Что пока мы будем помнить о том, что не решено ещё и что приносит на руках своих чужую кровь, обиду и злость неоправданную, то ничего не произойдёт хорошего! — Аркадий судорожно вздохнул, терпя тяжесть в груди от переизбытка эмоций. — Люди, то есть... Мы. Мы же можем говорить, для чего иначе нам природа придумала язык, верно? Так отчего же мы не можем говорить о том, что тревожит нас? Отчего же мы не можем перейти через себя и гордость свою ненужную и просто выслушать ближнего, пойти на равновесие в мыслях и сознании? А сердце — для чего нам нужно сердце? Разве не для принятия другого, пусть и не похожего на нас? Так почему же мы упорно отбиваемся ото всех?! Почему не можем позабыть о своём самолюбии? Неужто это так трудно?! Неужто это никому не понятно и не ясно?! Ведь это же... это же настолько истинно и естественно. Почему же приходится об этом говорить и терпеть то чувство растерянности, когда встречаешь в глазах напротив пустоту? Отчего же так... Аркадий не мог боле продолжать. Он будто ушёл в себя, говоря всё это, а когда очнулся, ощутил себя опустошённым и глупым. В голове на мгновенье что-то затмило сознание, и он прикрыл глаза, печально выдыхая оставшийся у него воздух. Вновь сорвался!.. Дурак же он! Отец ведь совершенно здесь ни при чём...  — Аркаша? — одна мягкая, тёплая ладонь Николая Петровича осторожно прошлась по волосам сына тревожного, а другая подняла чужой подбородок. Две пары глаз — уставшая и будто бы пустая, яркая и обеспокоенная — встретились друг с другом, цепляясь за надежду, связанную узами семейными и пониманием открытым, искренним. — Я слышу тебя. В этих трёх словах было больше смысла, чем показалось бы на первый взгляд, но только Аркадий сразу распознал в них опору, веру в себя и слова, принятие и готовность прийти на помощь и быть рядом до смертного конца. «Какой торжественный романтизм», — сказал бы Базаров с едкой усмешкою, но сейчас Аркадий был не в том состоянии, чтобы отпираться от мыслей и чувств своих. Он будто обмяк в руках отца, плотно смыкая веки, и отдался той ласке, которая не жалела, нет, ни в коем случае, а поддерживала хрупкое нарушенное спорами болезненными равновесие. Пусть и временное, но всё-таки именно оно.  — Я понимаю тебя, Аркаша, — продолжил Николай Петрович, приподнимая уголки рта в слабую улыбку, — однако, ты взвалил на себя слишком тяжёлую ношу, беря под ответственность свою состояние душевное всей планеты. Невозможно беспокоиться обо всех и сразу без возможности рассудок потерять, — он помолчал немного. — Я знаю, как трудно тебе даётся осознание того, что дядя твой не принимает Евгения Васильича, но я не знаю, как помочь тебе это преодолеть. Аркадий чуть вздрогнул.  — Зачем же преодолевать то, что можно изменить? — спросил он, часто моргая. — Ведь это же возможно, верно? Николай Петрович сжал губы в тонкую полоску, задумчиво на сына глядя.  — Возможно, — последовало его согласие, — но очень трудно. Сам ведь понимаешь, мой брат вряд ли просто так потеснится своим мнением с мнением товарища твоего. Аркадий грустно вздохнул.  — Да, — он чуть усмехнулся, — да и Евгений вряд ли легко отступится. Отец кивнул.  — Вот видишь.  — Но как же упорство моё? — будто бы для самого себя спросил Аркадий, но отец понял его.  — К сожалению, оно не может быть вечным, — он печально улыбнулся исказившемуся от боли лицу Кирсанова-младшего. — Да и не всегда оно может иметь силу и воздействие постоянное. Люди могут привыкать быстро к давлению, а потому оно может их раздражать, и желание слушать пропадёт быстрее. Толика истины была в словах отца, однако Аркадий, охваченный безумием желания о мире в семье, не мог потерпеть поражение.  — Но что же...  — Не переживать. Аркадий рассеянно открыл рот.  — Что? — не осознал он.  — Тебе не стоит переживать из-за этого, Аркаша, — произнёс тот, отпуская лицо сына и беря его за руки заботливо, — различие мыслей поколений — проблема не только семьи нашей, верно? Ты и сам об этом обмолвился за обедом.  — Различие — это одно, — возразил Аркадий, — а отношение к этому различию — иная вещь. Я ведь именно про неё говорю, — последние слова он сказал вовсе тихо, еле слышно, — про то, что не принимают друг друга люди...  — А отношение изменить ещё сложнее, Аркаша.  — Но возможно же? Николай Петрович вздохнул.  — Да, возможно, но, честно говоря, даже не знаю, как изменить его в ситуации нашей, — он чуть-чуть задумался, — лишь что-то сильное может повлиять на мировоззрение людей и на их отношение к окружающему. Что-то очень... Аркадий в ожидании уставился на отца своего, будто догадываясь, о чём тот говорил. —... страшное? — продолжил он и получил в ответ кивок сочувствующий. В голову не приходило ничего, кроме варианта единственного и не менее жуткого, чем он казался в действительности истинной. — Как смерть? Николай Петрович тут же воззрился на сына своего, беспокойно вглядываясь в бледные черты его, и осторожно сжал побелевшие ладони Аркадия, облизывая от волнения губы.  — Аркаша, ты, верно, устал, — предположил он, улыбаясь криво, бледно, несмело, растерянно, — тебе бы отдохнуть до ужина. Ты же будешь на нём? Аркадий нахмурился тяжело, не переставая думать о том, что он сам произнёс, но всё же кивнул, на что Кирсанов-старший облегчённо расслабился и похлопал рукой одной по плечу сына.  — Тогда иди, подреми в своей комнате, а я, пожалуй, поищу своего брата, — он с ещё большей тревогой пробежался взглядом по Аркадию и затем объяснился: — Быть может, ты и был не совсем сдержан сегодня, однако Павел Петрович тоже виновен в этом. Я его хоть немного успокою. Как смогу...  — Папаша! — Аркадий не знал, куда деть это чувство безразмерной благодарности, и с порывом резким бросился к отцу в объятия, совершенно невинные, детские будто. — Спасибо тебе!  — Ну что же ты, Аркаша? — Николай Петрович легко засмеялся. — Разве я стою того, чтобы меня так благодарить? Лучше иди, отдохни.  — Хорошо, я... — мысль об Евгении заставила Аркадия вздрогнуть. — А где же Евгений?  — Он на улице, — ответил отец, — сказал, что за лягушками ушёл... Молодой человек кивнул быстро, немного расслабляясь от того, что в комнате он сейчас будет один, и, прикоснувшись благодарно губами пересохшими к щеке Николая Петровича, вышел из комнаты, направляясь к лестнице. Да, ему нужно отдохнуть... А ещё подумать кое о чём...