Далеко в космосе

      Неподвижность и оглушенное состояние нашей новой знакомой, казалось, сильно растрогали Урлиха.       — Мы должны позаботиться о ней. — Лицо его сияло энтузиазмом и благотворительностью. Урлих определенно заболел родительским синдромом.       На тот случай, если она ослабела от голода, я дал ей пищевой брикет. И в разговоре с ней я старался, чтобы мой голос звучал мягко, но она еще долго дрожала как осиновый лист. Далеко не сразу забота и ласковый тон подействовали и, наконец, мало-помалу жирик успокоилась.       В первую очередь я велел Заблун сбросить лохмотья, а взамен выдал комбез. Напарник вызвался помочь с переодеванием. Они отошли к мелкой речушке, которая протекала неподалеку, дабы туземка заодно помылась. Глядя им вслед, я размышлял над тем, как Урлих сумел определить, что Заблун это жирик. Лично для меня между хоботками и жириками различий не было. Видимо, я упустил что-то из виду, когда изучал вводную информацию.       Прошло несколько минут, и вернулся взволнованный Урлих, выглядевший так, будто хотел сообщить нечто важное.       — У нее есть член, — доложил он и почесал свой похожий на веер хохолок. Затем, нервно поглядывая по сторонам, Урлих добавил:       — В смысле, — у него член. Вот странность, а?       — Наверно, в здешних краях это обычное дело, — сказал я и глянул на подошедшего жирика с интересом.       Отмытый и в нормальной одежде туземец выглядел уже не столь плачевно. Даже можно сказать, — расцвел. В его облике было что-то комичное и в то же время печальное: большие круглые глаза светло-серого, почти белого цвета, голова, увенчанная зеленоватыми упруго пружинящими завитками волос. Стоило ему повернуть голову, как вокруг возникало нечто вроде движущегося ореола. На ступнях у Заблуна были заросли темного меха, который шевелился будто живой. По этой причине от обуви жирик отказался наотрез. Его голые лодыжки и икры в сочетании с буйным мехом, растущим снизу, выглядели донельзя странно. И что самое прикольное (это зрелище нагоняло на меня оторопь) — когда Заблун двигался, его ноги выглядели двумя члениками, живущими отдельно, как бы сами по себе.       Я принял новость про особенность жирика без вопросов. Мало ли какие гуманоиды бывают. А Урлих заладил: мол, что-то здесь нехорошее творится, предложил слетать в селение, откуда сбежал Заблун. По его словам, — нам лучше сначала разведать, поглядеть, как вообще тут сапиенсы живут. Ну и полетели, и жирика взяли с собой.       Поселок как поселок, — все там было таким, каким и должно быть на отсталой планете. Под нами распростерлось беспорядочное нагромождение кособоких цилиндров. Судя по всему, типичные образцы местной архитектуры. Ровной площадки, чтобы посадить катер найти не удалось, и пришлось зависнуть над селением. Таким образом, мы висели достаточно долго, — это не могло не привлечь внимания. Но там, внизу, явно происходило что-то поинтереснее нашего прибытия.       С высоты больше всего бросалась в глаза необычная суета. Улицы были полны жителями поселка. Они, почему-то все голые, сновали по узким улочкам, бегая от здания к зданию. Стоял какой-то непонятный шум. Мгновением позже этот невнятный гул усилился. Гуманоиды забегали быстрее. Одна из главных улиц вдруг заполнилась хоботками. Навстречу хоботкам хлынули жирики. Потом поднялась высокая стена пыли, и некоторое время ничего нельзя было разглядеть.       До слуха доносились гул, крики, иногда смех. Из-за чего вся эта суматоха? Через минуту другую пыль, поднятая аборигенами, рассеялась, и я не поверил своим глазам. Как бы это сказать... В поселке трахались. Именно так все и было. Десятки существ бегали, вопили и совокуплялись. Особенно поражали своей активностью хоботки — они почти все время утробно взрыкивали и раскачивали членами. Ага, у этих гуманоидов имелось по несколько членов. Так вот почему их прозвали «хоботками»...       Позже стало ясно, что на объемистых и гладких телах жириков в случае надобности в положенном месте (в районе поясницы) образовываются полости, которые вполне могут принять члены. Херы прирастали к дырочкам и начинали быстро двигаться туда-сюда, под аккомпанемент сладострастных криков. В общем, манеры у этих анцейдцев были, мягко говоря, развратные.       Далее зрелище поменялось на еще большую диковину. Я поначалу не поверил, что такое возможно. Их дети, эти новорожденные малютки, едва появившись на свет, разбегались в разные стороны!! По гроб жизни не забыть мне этот блядский абсурдизм! Как они ковыляли на своих кривых, но на удивление проворных ножках, и исчезали за фундаментом окрестных строений (это у них там особые места для детей, что ли?). Казалось бы, появление потомства — важный и ответственный момент в жизни разумных существ. Но только обитатели Анцейды не отвлекались на такие мелочи. Не успокаиваясь в своем разгулье, они продолжали оргию, как ни в чем ни бывало.       Такое в голове не укладывалось: и что за примитивное общество? У этих существ нет элементарного понятия о приличиях. Когда я поворачивал катер к нашей стоянке, у меня вырвалось:       — Во дурдом!       Урлих посмотрел на меня безумным взглядом, глаза у него были в пол лица.       — Мужик, что за гнусь?! — вскричал он горестно.       — Да уж. То ли дело люди. Всего один член, одна дырка… Ну или две. Хоботки и жирики не одобрили бы… — Тут я поймал себя на словесном поносе, и замолчал, не желая тараторить, как придурок. Меня подташнивало.       — А дети?! Их бедные дети!! — убивался мой друг. Он был на грани истерики. Даже пожелтел бедолага, — точь-в-точь как здешние небеса.       Я молчал: что тут скажешь? Из головы не шло представление, устроенное инопланетянами. Я всю дорогу думал о них. И даже, когда закрывал глаза, продолжал видеть их говенную еблю. В моих мыслях они бегали и сношались направо и налево, превратив свою планету в траходром. А между тем, на золотистом небе Анцейды поднималось белое солнце, травка росла среди камней, и малышня расползалась по подвалам… Словом, кошмарный бред.       Когда мы пролетали над морем, я сказал себе: ладно, хватит терзаться. Поглядел на Урлиха, тот сидел с несчастным видом, — видать, никак не мог залечить рану в душе. Хладнокровие, вообще, не являлось его главным достоинством. Порой я задумывался: как он сумел выжить в гареме Оатихукса? С его-то нежной психикой? Чуть погодя я сообразил, чем подбодрить напарника:       — Не бери в голову. Как у этих ребят принято размножаться — не наша забота.       — Ужас, ужас, — упрямо твердил он. В следующий момент его осуждающий взор уперся в Заблуна. Я тоже посмотрел на жирика. Однако было видно, что наш мысленный посыл цели не достиг: Заблун и бровью не повел, только тихонько хрюкнул и криво улыбнулся. Что поделаешь — примитивное создание!       Размышляя над тем, как нас угораздило остаться на чужой планете наедине с сумасшедшими аборигенами, я заключил: все это не внушает оптимизма. Более того, слишком многое в произошедшем вписывается в понятие «дерьмо». Эх, не зря мне не хотелось сюда лететь.       — Может, все они — жертвы? Тут что-то творится, что сводит их с ума, — предположил я.       — Гадство, — уныло подытожил Урлих.       В ответ я согласно кивнул и, отжав рычаг управления от себя, повел катер на посадку.       Как только мы ступили на землю, Урлих аж заметался на месте. Все в нем так и кричало о сильнейшем возмущении и желании немедленно принести на эту землю Свет и Добро. Минуту спустя он вернулся к теме, которая волновала его больше всего:       — Как?! Как можно так жить?! — воздев руки кверху и надвигаясь на туземца, завопил он.       Жирик недоумевающе заморгал: прямо таки ходячее олицетворение невиновности. А тем временем Урлих потихоньку сатанел, и так поглядывал на Заблуна, словно еще чуть-чуть и тот схлопочет по мордасам. Пришлось вмешаться:       — Оставь его, — принялся я увещевать товарища. — Дай ему сказать. Пусть объяснит.       Какое облегчение, — мои слова возымели действие, сердитый Урлих сбавил обороты.       — Ладно, пускай говорит. Но вначале, о детях! — прошипел он и тряхнул головой, отчего его синий хохолок заметался туда-сюда.       Когда Заблун поведал нам печальную историю своей жизни, в каждом его слове звучали мрак и жуть. Оказалось, то чему мы стали свидетелями, для Анцейды — обычное дело. Заблун сам был рожден во время оргии. Он вырос в подвалах, и не видел в том ничего особенного. Таков был здешний порядок вещей. В том, что касается потомства, анцейдцам никогда не приходило в голову рассмотреть этот вопрос в перспективе. Все было брошено на самотек: никакой заботы, никакого планирования. Единственное, что получало новое поколение от родителей это еда, в остальном дети росли, как сорная трава.       Еще мы услышали рассказ Заблуна о ритуале Отбора в храме Основания.       Словно перед глазами промелькнуло видение — большая арена с рядами сидений. Зал удивляет размерами и чистотой. В предверии ритуала все в храме убиралось и выметалось. В день праздника храм поселка полнится зрителями и участниками. Хоботки и жирики разведены по разным сторонам зала.       Вот юный Заблун, услышав свое имя, важно шествует сквозь толпу сверстников, расступающихся перед ним. Оглядевшись, он убеждается, что все взгляды хоботков прикованы к нему. Жирик несколько секунд наслаждается новым для себя ощущением. Этот миг заставляет его забыть о вчерашних сомнениях.       Возвышаясь и заполняя круг в центре храма, стоит итлис. Заблун начинает спускаться к середине арены, направляясь к нему. Он приближается к итлису вплотную и видит его торчащий кверху хоботок. Хоботок смотрится очень грозно, и Заблун невольно ежится. Жрец принимается читать заклинания. Все в зале берутся за руки и вторят призывам. Заблун залезает на спину итлиса, принимает церемонную позу и застывает в ожидании команды жреца. Жрец дает добро, и итлис оживает. Он приподнимается на лапах, запуская процесс. Хоботок оживает и кружится в воздухе. Заблун касается его гладкого скользкого кончика, и тот вдруг вытягивается еще выше. Жирик все гладит и гладит, пока под рукой не образовывается очень толстый хоботок. Он корчится, извивается, ведет себя как живой. Возбуждение накатывает на Заблуна горячей волной. Внутри становится влажно. Запихнув штуковину в себя, он ждет, пока не впитается жидкость. После чего хоботок червем проползает еще глубже. От неожиданности жирик невольно выгибается и приподнимает зад высоко. Коротко застонав, он начинает шевелить задней частью тела, пока хоботок не погружается вглубь по самое основание. Затем упругая волна внутри его тела движется, и скорость этого движения все увеличивается и увеличивается.       Откуда-то снизу звучат гулкие удары наподобие гонга. Итлис вибрирует, Заблун подпрыгивает вместе с ним и выгибается в такт пульсации. Мышцы судорожно сокращаются, стремясь подладиться под крупный хоботок... Раздается низкий свист. Итлис начинает таять в размерах и размягчаться, медленно расползаясь по окружности. Хоботок выскальзывает и сдвигается вниз, оставив Заблуна словно парализованного в параличе.       Легкий зуд только и всего, — жирик ждет, но ничего не происходит. Жрец не ленится это проверить. Ропот разочарования пробегает среди собрания, головы склоняются друг к другу. Заблуна душит обида. Почему именно он? За что? Юный жирик переводит взгляд с одного лица на другое, но встречает лишь равнодушие и досаду. Они собираются по двое, по трое и перешептываются, а он стоит в одиночестве, охваченный ознобом. Ему нечего ждать добрых чувств от соплеменников. Он не ровня им. Такое случается только с полными неудачниками. Это все знают. Всего одна полость! Такой юный и такой бесполезный. Они смотрят, и коллективная мощь их неодобрения окатывает его приливной волной. Отныне за жириком шлейфом будут тянуться лишь нищета и презрение окружающих. А он так мечтал об этом дне, думал: ну вот что-то изменится, станет лучше. И что теперь? Выклянчивать работу на стройке или на ферме?..       ***       После объяснений Заблуна многое прояснилось. Мы узнали, что хоботки на Анцейде весьма разборчивы. Им подавай жириков, и непременно с кучей дырочек. А Заблун не такой, отсюда и все его беды.       Потом мы мало говорили до конца дня. Неожиданно яйцо левиафана напомнило о себе. Оно начало поскрипывать. Звук был негромкий, но какой-то странный. Похоже, пришло время заняться тем, ради чего мы сюда прилетели.