Жемчужница

Мана волновался. Можно даже сказать, мандражировал. Правда, как всегда и обычно бывало, эти волнение и мандраж пришли к нему слишком поздно, а потому на побег времени уже ни капельки не осталось. Да и не мог парень бросить родных, план которых зависел от его внешности. Ох, подумать только. Скажи кто Мане полгода назад, что кого-то может зацепить его внешность, он бы посмеялся глупцу в лицо. А теперь этот факт оказался не только фактом, но еще и вышел ему боком. Мана шел галереей, огромные стрельчатые окна которой выходили на побережье, и старался держать спину как можно ровнее, как будто кто-то оттуда, с моря, уже следил за ним и ждал его появления у ворот. Когда-то давно, четыреста с лишним лет назад, когда дворец только отстроили — а строили его на побережье специально для того, чтобы сиренам легче было попадать через него в столицу Поднебесной — эту галерею сделали входом. Конечно, главный вход был другим. Но эта галерея, она была не просто еще одним способом проникнуть в помещение, этакой запасной задней дверью — нет. Вскоре после гибели Дориана длинное помещение заполонили картины — изображения морских царевен и только-только родившейся императорской четы. А после смерти Элайзы здесь повесили ее огромный портрет и больше никогда не открывали окон. Однако это не было истинным предназначением галереи. На самом деле она выводила идущего к воротам, за которыми бушевало море. Именно через эти ворота всегда приходили во дворец русалки и тритоны. И именно сегодня в эти ворота, с трудом открытые впервые за последние четыре сотни лет, должны были войти. И именно Мана обязался встречать гостей. Кому вообще пришла в голову эта идиотская мысль отправить встречать этих гостей именно Ману? Ману, который был трусом и стрясся сейчас так, что почти что падал на пол при каждом шаге. Мужчина перевёл взгляд на последнюю из картин, на которой были изображены Элайза с Рогзом, и со смешком заметил переливы серебряных волос, выглядывающих из-за спины величаво сидевшей женщины. Раньше он никогда не замечал их — этих таких знакомых лунных волос, — но совсем недавно, всего несколько дней назад, Алана со смехом призналась, что почти на каждой картине нарисована и она сама, и после этого Мана на пару с Тики тщательно осматривал каждый холст, с удивлением понимая, что и правда везде серебрятся тонкие пряди волос, которые Уолкер всегда принимал за обычные блики или отсветы. Однако даже эти мысли не смогли ему помочь успокоиться: ноги как дрожали, так и продолжали дрожать, отчего казалось, что можно упасть в любую секунду. Мана, если честно, именно так и хотел сделать: упасть, забиться куда-нибудь в угол и сослаться на собственное слабое здоровье, не позволившее ему встретить гостей. Устрашающих одним своим упоминанием гостей. Мужчина зажмурился, глубоко вздыхая и силясь не развернуться, чтобы позорно сбежать в свои покои, и сглотнул, тревожно всматриваясь вдаль, — и его сердце упало в пятки, опаляя внутренности ледяной волной. По пляжу шли два человека. Один из них словно бы светился на солнце — весь золотой и красный, его длинные алые волосы, распущенные в беспорядке (траур? прямо как у Аланы когда-то?), горели будто ярким пожаром, а бордовая броня на бёдрах, выгравированная жемчужной вязью подобно рыбной чешуе, сверкала так, что хотелось прикрыть глаза. Молодой мужчина рядом с ним был его полной противоположностью: бледный и белый, будто бы выкованный из серебра, ужасно похожий этим на Алану, он цепко смотрел прямо на Уолкера, словно бы мог видеть его лицо с такого дальнего расстояния. Мана почувствовал, как слабеют ноги. Интересно, а что бы сделал Неа, будь он рядом? Он бы, наверное, сначала усмехнулся, покачав головой и удивляясь тому, как можно бояться всего на свете, а потом бы прижал его в себе, коротко целуя в ухо и уверенно шепча: «Не трясись». Как же Мане хотелось, чтобы брат был рядом. Или чтобы был вместо него здесь. У них же одно лицо, дракон всех сожри! А это значило, что Элайзу он мог напомнить настолько же хорошо, как и сам Мана! …или не мог. Парень глубоко вдохнул, наблюдая за стремительным и каким-то почти текучим приближением сирен к воротам, и в очередной раз потребовал от себя хоть сколько-нибудь успокоиться. Потому как, учитывая то, что пока еще ничего не рухнуло и замок не накрыло огромной волной, можно было надеяться и на благоприятный исход. Спускаться навстречу идущим Мана не стал. Во-первых, Алана только головой мотнула в ответ на это, не то что не советуя ему делать подобного, а даже почти запрещая, а во-вторых… он не слишком хорошо себя чувствовал, в самом деле, и абсолютно не имел никакого желания кубарем скатиться со ступеней прямо под ноги сиятельным гостям.  — Господин Мариан, — вежливо кивнул парень, как только высокий мужчина, похожий по комплекции на медведя, а по взгляду — на волка оказался примерно в метре от него. — Добро пожаловать в столицу Поднебесной. Император уже ждет вас, я провожу. Он развернулся на пятках и, не дожидаясь ответа, направился обратно по галерее к тронному залу. На него самого здешние картины навевали светлую грусть по тому, чего уже не случится, однако за морского царя и его неизвестного спутника ручаться он бы не стал, а потому… А потому просто понадеялся, что ведет себя достаточно вежливо и вместе с тем — достаточно отстраненно, чтобы не показать своего страха. Ведь страх мог отвратить тритонов и заставить их перестать вести себя столь сдержанно. Всю дорогу Мариан молчал, и даже о том, что он вообще продолжает идти за ним, Мана знал только потому, что слышал его шаги. Ступал царь, разумеется, очень тихо, и было сложно улавливать его по-прежнему текучие движения, однако Мана был все-таки частью императорского клана, и пусть управлять ветром так, как здоровые сильные братья, возможности не имел, он все равно умел слушать его и говорить с теми, кто был частью этой стихии. Однако молчание тритонов и тишь их поступи не обязывали их идти на ощупь. Всю дорогу спину Маны сверлил холодный жестокий взгляд, и всю дорогу парень боялся даже пожать плечами, чтобы ненароком не показать, какое неудобство подобное ему доставляет. Точно он знал только одно — этот взгляд определенно не принадлежал царю. Мариан смотрел по сторонам и иногда подолгу останавливался у развешенных тут и там по галерее картин, не сразу опоминаясь и догоняя идущего Ману. Когда они вошли в тронный зал, где собралась уже почти вся семья, парню показалось, что вся его спина покрылась тонкой корочкой льда от взгляда неизвестного спутницка морского царя, а тишина между ними всеми стала почти осязаемой. За круглым столом ярко выделялись лишь несколько человек: Адам в своих расшитых красным золотом одеждах, Неа по правую руку от него и Алана, будто отлитая из лунного света, с длинной ажурной косой и в нежно-голубом ханбоке. Мана отчётливо разглядел, как девушка нечитаемо уставилась на морского царя, который не проронил пока ни слова. И — это тоже прекрасно чувствовалось — как и сам Мариан в ответ буравил взглядом свою дочь. Тики, сидевший рядом с русалкой, но явно волнующийся даже движение лишнее в её сторону сделать (потому что та накануне чётко приказала ему удерживаться от каких-либо касаний или объятий и, не дай океан, поцелуев), тяжело вздохнул, медленно сглотнув, и тут вдруг липкую тишину, давившую Мане на плечи драконьими когтистыми лапами, разрезал густой низкий голос, от которого под кожей мурашки забегали. — Ты успела вырасти. Алана, к которой эта реплика и была очевидно направлена, с несколько секунд молча смотрела на Мариана, и Мана не видел выражения его лица (да и не хотел бы, если честно), но ясно ощущал, как рядом с ним словно бы кипит еле сдерживаемый вулкан. Девушка неожиданно усмехнулась самым кончиком губ, и ничто больше не выдало её отношения ко всему этому, но накрашенные алым губы всё равно чуть раскрылись, и по зале пролетел переливом ручья спокойный голос: — А ты — постарел. Мана обвел взглядом окружающих и, до крови прикусив изнутри щеку, со всей возможной степенностью проследовал к столу, где его ждало свободное место рядом с Неа. Быть щитом для морского царя он абсолютно не хотел (а что-то подсказывало ему, что таковым он и является, пока рядом с ним стоит), да к тому же… ему следовало набраться сил. Как только Мана опустился на стул рядом с близнецом и откинулся на его широкую спинку, Неа тут же схватил его за руку под столом.  — Все в порядке? — его голос пролетел между ними едва слышным шепотом, и больше никто, наверное, не услышал этого откровенного в своей простоте вопроса. Парень качнул головой. Нет, не в порядке. С ним определенно все было не в порядке, потому что ноги словно сводило судорогой, а спина только-только стала оттаивать. Однако брату об этом он говорить не стал — вместо этого обернулся к сидящему с другой стороны Лави и тихо поинтересовался:  — Кто это пришел с царем? Дик поморщился и неприязненно отвернул голову от словно бы отлитого из серебра тритона.  — Говард Линк, — выплюнул он неслышно. — Кандидат в нареченные нашей ведьмы. Надо сказать, отец и дочь рассматривали друг друга долго. Мариан — с едва заметным в его будто сомнамбулическом состоянии удивлением, а Алана — с хорошо скрываемой обидой и неприязнью. Теперь, находясь ближе, Мана отчетливо это увидел. То, как напряжены ее плечи, как сжаты в кулаки руки (чего не видно было через стол), как непокорно вздернут подбородок…  — Кажется, она разозлилась еще сильнее из-за того, что царь притащил Линка с собой, — едва слышно шепнул Лави Мане и почти незаметно покачал головой. — Как бы все не накрылось… — А может накрыться? — испуганно выдохнул мужчина, чувствуя, как тут же его руку аккуратно сжал Неа, словно бы вселяя свою уверенность и поддерживая — будто прекрасно понял всё, о чём думал его брат. Лави неприязненно приподнял уголок губ, но больше своё отношения никак не показал. И тут Мариан вновь заговорил на имперском, не давая тритону раскрыть рот: — Сначала я хотел просто забрать тебя, — Алана хмыкнула, закатив глаза, на что царь никак не отреагировал, — но теперь… — Что же изменилось? — едко перебила его девушка, так и не вставая со всего места, но цепляясь острым взглядом за лицо Мариана, который ужасно напоминал своей спокойно-наплевательской покровительностью саму Алану, когда она только появилась на корабле. — То, что ты сбежала? — пожал мужчина плечами, всё же направляясь ко столу под напряжённые взгляды всех присутствующих. — Хотя всё же то, что океан ослушался моего приказа, когда отпустил тебя, — его голос вдруг приобрёл грозные нотки, а бордовые глаза, словно самое дорогое вино из дворцовых погребов, сердито заискрились. И вот тут Алана гневно зашипела, удивляя Ману своим порывом: — Ты вечно забываешь, что океан не твой слуга, а наш бог, отец. Мариан, однако, лишь покачал головой, словно его её слова совершенно не интересовали, и присел на стул, оглядывая одним глазом (на второй половине лица у него была маска) всех. — Лучше познакомь меня со своими друзьями, милая, — устало попросил он, и Мана вдруг подумал, что… что этот человек такой же, как и Алана. — Я не милая, — девушка неприязненно скривила губы и сердито вскинула подбородок. — Но раз уж ты никого еще не убил, — здесь в ее словах Мане явственно послышалась неприятная горечь, — добро пожаловать в семью. Эта последняя фраза как будто уронила на начавший было разгораться огонь толстое покрывало. В зале воцарилась мертвая тишина, и даже Говард Линк, стоящий на спиной своего царя как будто перестал пытаться заморозить окружающих взглядами. Такое ощущение, что она ждала этого дня только для того, чтобы выместить свои злость, обиду и разочарование, вдруг отчего-то подумал Мана, внимательно вглядываясь в лица окружающих его людей. Чтобы сказать все то, о чем молчала четыреста долгих лет. -…в семью?.. — голос Мариана, на тихий и какой-то ошеломленный, показался Мане слишком густым и громким. И — почти угрожающим. Вот только Алану подобное, казалось, нисколечко не задела. Она криво усмехнулась и развела руками в стороны, как бы охватывая весь стол со всеми сидящими за ними людьми. — В семью твоей старшей дочери, — пояснила она спокойно. — Ты еще помнишь, Элайзу, верно? Лицо царя исказилось, и Неа, сидящий рядом, сильнее сжал руку Маны — как будто сам напитывался от него силы и храбрости и готовился в любой момент вскочить и броситься на защиту того, что ему дорого. Вот только злости в этой гримасе не было. — Этого не может быть… — выдохнул Мариан, и столько было в его лице горечи и злости, словно он не желал вспоминать обо всем этом. О том, что в его семье осталась лишь одна Алана. Однако девушка ядовито усмехнулась, чуть приподнимаясь над столом и становясь похожей на разъярённую кошку, которая была готова в любой момент прыгнуть на обидчика и расцарапать ему лицо, и, холодно улыбнувшись, пугающе-ласковым голосом поинтересовалась: — Почему же? И это было дико: дико наблюдать за тем, как обычно спокойная и приятная Алана сейчас угрожающе буквально нависла над потерянным царём, ошеломлённость которого выдавала лишь его чуть опущенная нижняя губа. — Потому что Элайза умерла, — сглотнув, сердито зашипел Мариан. — О, представляешь, все остальные тоже умерли! — со смешком развела ладони Алана, и от этого её смеха у Маны зашевелились волосы на затылке. И, как видно, не только у него одного: Тики взволнованно закусил губу, явно желая кинуться к девушке, чтобы успокоить её, а Лави встревоженно нахмурился, весь напружинившись, будто готовясь в любой момент поднять столп пламени, чтобы остановить выходящую из себя русалку. Алана вдруг прикрыла глаза, тяжело вздохнув, и, гневно поджав губы, упала обратно на стул, отводя взгляд в сторону. — Это не моя вина, — сквозь зубы выплюнул Мариан, буравя взглядом девушку, и она вдруг вскинулась (Мана заметил, как Лави обречённо качает головой), дико сверкая глазами — и вода в вазах задрожала, норовя лопнуть фарфоровые стенки. А потом — Алана зашипела что-то на русалочьем, и с каждым новым словом лицо Мариана становилось белее и жёстче. Мана заметил, как заходили желваки на лице у его собственного бледного от волнения и слабости отца, и растерянно оглянулся на напряженно следящего за ситуацией Лави. Тот неотрывно смотрел на Алану и с силой сжимал зубы — как будто не знал, то ли ему встать на ее сторону и выговорить царю все, то ли попытаться как-то ее заткнуть и сгладить ситуацию. Впрочем, по сурово поджатым губам и холодным взглядам тритона в сторону Мариана парень понял, что попросту не умеющий сглаживать ситуации Лави выберет сторону своей тетушки. Именно поэтому Мана и осмелился у него спросить:  — Что происходит?.. Лави бросил на него быстрый взгляд и тихо вздохнул: — Она ему выговаривает за то, что он такой идиот. Говорит, война не закончилась только по его вине.  — И… чем это грозит? — Мана затаил дыхание, глядя на этих двоих, таких разных и таких похожих, и закусил губу. И тут Неа, за все это время почти ни разу не шелохнувшийся и даже не проронивший ни слова, со звуком двинулся на своем стуле, разваливаясь на нем как на царском троне, и… вдруг отпустил руку Маны. И — недовольно и очень отчетливо произнес:  — Вот это ничего себе отношения отца и дочери. Вот это вы не виделись кучу лет. Тут же замолчавшая Алана повернула голову в его сторону… и вдруг понимающе улыбнулась, как будто тоже наблюдала за всем этим со стороны и к разговору с собственным отцом не имела ровным счетом никакого отношения. — Никто и не говорил, что они теплые, — мягко заметила она. И только Мане показалось, что обстановка из-за сказанного его близнецом начала разряжаться, как в общую какофонию внезапно прорвавшихся в тронный зал звуков ввинтился холодный голос впервые за все это время открывшего рот Говарда Линка. Тритон вскинул подбородок, глядя на присутствующих с неприкрытой злобой, и выпалил:  — Как ты посмел, погань, открыть свой рот, когда…  — Закрой ты свой рот, Говард, — внезапно резко оборвал его Мариан, подняв на мужчину тяжелый взгляд и одним этим как будто заставив его закаменеть, — и не вмешивайся в семейные разговоры. Тритон дернулся как будто его хорошо отоварили по лицу — и почтительно поклонился.  — Как прикажете, ваше сиятельство. Мариан кивнул, вновь оборачиваясь к застывшей ледяной статуей Алане, и вдруг усмехнулся, заставляя Ману удивлённо сглотнуть. — Разве тебя не учили, что говорить перед людьми на родном языке — верх неприличия? — с ехидной ухмылкой спросил мужчина, и за столом вновь повисла липкая тишина, заставлявшая Ману жаться к спинке стула в попытке спрятаться от всего. Однако девушка, фыркнув, покачала головой, и вода, до этого дрожавшая по всей зале, наконец успокоилась. — А тебя не учили, что запирать дочерей непонятно где, а потом и вовсе забывать про них, тоже верх неприличия? — с приторно-ласковой улыбкой проворковала Алана, присаживаясь обратно на своё место. — Но всё-таки я рада видеть тебя живым, отец, — на этих словах её улыбка на краткое мгновение превратилась в самую искреннюю, ту, которой она всегда одаривает Тики, Изу, близнецов, — тех, кто дорог ей. Но в следующее же мгновение девушка скривила губы в ухмылке, продолжая смотреть отцу прямо в глаз, словно бы ведя с ним какое-то сражение. — А ты?.. — вдруг выдохнул он, но Алана тут ожесточённо мотнула головой, чуть опустив её к плечу. — Неважно. Мы здесь не для этого.  — А для чего же? — царь коротко усмехнулся и откинулся наконец на спинку своего стула. И этот стул под ним сразу стал куда больше похожим на трон, нежели когда-либо под кем-то из членов императорской семьи. — Чего ты хочешь добиться, дочь? Может, пойдем домой? — мужчина потер руками лицо, и голос его стал вновь очень усталым.  — Я уже дома, — непререкаемым тоном отозвалась Алана. — И именно этого, собственно, я добивалась. Ее слова породили в тронном зале волну шорохов и шепотков, и даже тетя Лулу, до этого сидевшая здесь с таким видом, словно это никак ее не касается, бросила на Мариана полный холодного презрения взгляд. И уж с ее взглядом определенно не мог соперничать даже будто сделанный изо льда Говард Линк. А ведь у тети Лулу даже дара не было.  — Значит, — голос царя ощутимо потяжелел, — ты хочешь остаться здесь? В городе на побережье, куда приходит куча народу и где тебя всегда могут поймать и убить? Мы вошли в ворота ни капли не скрываясь, и это уже…  — Вы вошли беспрепятственно только потому, что вас здесь уже давно ждали, — новый голос заставил Мариана дернуться и повернуться в сторону звука. Говорил Тики, который, очевидно, не выдержал больше собственного молчания, ранее спасающего его от чужого внимания. От молчания, в котором обещал Алане спрятаться как в плаще или в мантии-невидимке. Тики был бледен, решителен и, откровенно говоря, невероятно зол. И Алана, хоть и метнула в него многообещающий взгляд, оборвать его не решилась. Мана вообще заметил, что она как будто боялась его прерывать. Не только сегодня, но и всегда.  — Вы… — Мариан склонил голову чуть вперед и теперь рассматривал Микка исподлобья. Мужчина, впрочем, отвечал ему тем же.  — Тики Микк, — коротко отрезал Тики в ответ и заметил: — Ворота, через которые вы пришли, сегодня утром открыли впервые со смерти императрицы Элайзы. Тяжелый взгляд морского царя стал каким-то… оценивающим. Мана сжался на своем месте, придвигаясь поближе к Неа и прижимаясь к нему бедром. Ему казалось, он давно сбежал бы отсюда как можно дальше, будь этот оценивающий взгляд направлен не на Тики, а на него. Однако… Даже сейчас сбегать он не имел права. Он умрет на месте, но все равно будет здесь и своими глазами увидит, что из всего этого выйдет. Он был должен! В конце концов, он же часть семьи.  — Значит, впервые за четыреста лет, да? — наконец медленно произнес Мариан. — И вы…  — Как видите, мы готовы с вами сотрудничать, — мягко произнес Адам, и Мане показалось, что голос отца — это их спасение. — Мы рады видеть вас в этом дворце, рады принимать в этом зале, и нам… — здесь в голос мужчины прокралась незлая смешинка, — нам очень отрадно, что вы еще ничего не разрушили. Я думаю, вы помните, что это дворец Элайзы, построенный Дорианом для нее и в ее честь. Для нас он — наш дом, наша память и наше наследие. Мариан, однако, показательно скривился, явно не воодушевившись такой речью, и Адам неуверенно поджал губы, словно бы не понимая, что необходимо было сказать для того, чтобы задобрить морского царя. Тот, и правда, оказался невероятно странным, как и говорил Лави: наплевательски-спокойным, каким-то даже противным на вид, но Мана отчего-то чувствовал ещё и… горечь на него лице. Многовековую горечь и боль, почти такую же, как и на лице Аланы, когда она не прячется за радостными улыбками, когда думает о своём прошлом. — Дориан, значит… — многозначительно протянул мужчина, смотря на Тики так цепко и холодно, что у Маны внутри что-то потяжелело и рухнуло с гулким стуком вниз. А потом Мариан вдруг перевёл взгляд на самого мужчину, буквально пришивая его к стенке стула, и Уолкер ощутил, как сердце потерянно забилось где-то в горле. В бордовом глазу у морского царя застыла бешеная буря. Однако длилось это недолго. Царь осмотрел всех собравшихся и вновь вернулся к Тики, словно видел именно в нем виновника происходящего. Впрочем, не сказать, что он был так уж далек от истины. — Так это ты вытащил мою дочь из бухты, — вдруг тихим угрожающим тоном произнес царь, теперь уже ни на секунду не отрывая от Микка откровенно взбешенного взгляда. Взгляда, который бесшабашного Тики, кажется, совершенно никак не пугал и не трогал. Брат держал себя прямо и смотрел царю прямо в лицо. И когда Мариан задал свой вопрос, он только передернул плечами, как будто этот разговор был ему нисколько не интересен и даже скучен.  — Ну я, — согласился он коротко. — И что с того? Мариан смотрел на него долго. Смотрел — словно оценивал. Смотрел — словно сравнивал. Смотрел — словно все знал. А уж в одном Мана был уверен абсолютно точно — царю определенно было известно, кого именно Алана бросилась спасать от карающей длани Сциллы на корабле.  — Значит, это ты… — наконец зарокотал он грозно, с неторопливостью воина, уверенного в своей победе, поднимаясь на ноги. — Ты ее… Мана примерз к своему стулу, боясь того, что за этим последует, и торопливо обернулся к крепко сжавшему руку в кулак Неа, явно не желающему просто так наблюдать за всем происходящим. В тронном зале как будто стало не хватать воздуха. Мана в исступлении от собственного бессилия крепче прижался к близнецу, и тот… тот вдруг обнял его, поглаживая по плечу.  — Он врет, — внезапно закатила глаза Алана, заставляя Неа — разжать кулак, Тики — прекратить испепелять взглядом стоящего за стулом царя тритона, а самого Мариана — тяжело рухнуть на свое место как лишенное какой-либо поддержки чучело. — Я его использовала, чтобы сбежать, ясно? Посмотри на него, отец. Он же белодухий. Это был мой первый шанс на побег за все эти сотни лет. Мужчина подозрительно нахмурился, словно не веря ей, и со вздохом покачал головой, что-то бормоча себе под нос. Алана смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, вновь похожая на древнее божество, вновь напоминая, что в этой зале два существа, которым больше четырехсот лет. И вдруг рядом с Маной раздался приглушённый смех. Смеялся Неа — жмурился и прятал лицо на плече у брата, словно бы не хотел рушить своим невоспитанным хрюканьем всю атмосферу, но все за столом уже успели перевести на него кто удивлённые, кто сердитые взгляды. Мана почувствовал, что готов провалиться сквозь землю. — Простите, — хохотнул Неа, отстраняясь от брата, и вновь со смешком надул щёки, будто бы изо всех сил сдерживая смех. — На самом деле, мы её втроём вытащили из той унылой бухты ради нашего отца, — с широкой улыбкой доложил он, смотря прямо в глаз Мариану, который сжал губы в тонкую полоску. — И вы всё ещё живы, — глубокомысленно протянул мужчина в ответ и перевёл взгляд на испуганно дёрнувшуюся к Мане Алане. Словно её отец мог им что-то сделать. Словно она хотела защитить их. — Это правда? — он мотнул головой, вновь глубоко вздохнув, и напряжённо скривил рот. — Что, правда? — медленно и вдумчиво спросил Мариан, приподняв бровь. Девушка, потерявшая лишь за мгновение всё своё спокойствие, неловко облизнулась, словно мучительно думая над тем, что сказать, — и выдохнула: — Я ждала тех, с кем смогу сбежать. — То есть они?.. — продолжил мужчина. — Белодухие, отец.  — Что, все? — голос царя как-то странно взлетел, как будто он уже почти готов был принять свое поражение, и Алана согласно кивнула.  — Весь клан, — произнесла она. — Мне правда жаль, что ты этого не видишь. Мариан обвел еще одним длинным взглядом сидящих за столом людей — и вдруг потер лоб ладонью. И это был жест настолько уставшего от жизни человека, что на какой-то момент Мане стало его даже немного жаль.  — Сначала… я хотел, чтобы ты ушла со мной в обмен на то, что они останутся живы, — внезапно признался мужчина, — но теперь… Мне надо над этим подумать. Ты останешься здесь, — пообещал он, — пока я не решу, что со всем этим делать дальше. Может… может, ты и права, и я… — на этом царь сам оборвал себя и поднялся на ноги. — Линк останется здесь, чтобы присматривать за тобой. Смягчившееся было, лицо Аланы снова ожесточилось и посуровело. На лице Тики тоже заметно заиграли желваки. Мана поймал себя на усмешке — уж слишком единодушно восприняли все в штыки эти двое, — но поспешно себя одернул.  — То есть ты уплывешь? — однако никак не высказав своего недовольства, поинтересовалась девушка. — Так? Мариан скривил губы.  — Нет. Я же сказал — я буду думать, что делать дальше, — терпеливо повторил он. — В связи с этим мне бы хотелось знать, где я могу остановиться. Алана в ответ на это всё же скривилась, сжав кулаки, и глубоко вдохнула, прикрыв глаза, чтобы, видимо, успокоиться. Неужели присутствие родного отца так было ей неприятно? Хотя, подумал Мана, если бы и Адам однажды запер его где-нибудь без права выйти, да ещё бы и не навещал его почти, он бы тоже озлобился. А Алана же была ещё и в горе после убийства братьев и сестёр, она была эмоционально нестабильна, она нуждалась в поддержке, и единственным, кто способен был ей всё это дать, был именно Мариан. Который, однако, ничего не сделал. Мана прикусил изнутри щёку, чувствуя, как тело всё ещё напряжено, хотя, казалось бы, бояться уже нечего: потому что морской царь дал своё согласие и всё точно будет хорошо, — но ему всё равно думалось, что что-то в любой момент может пойти не так. — Конечно, — улыбнулся Адам, обращаясь к Мариану, — мы сочтём за честь, если Вы остановитесь в левом кр… — его перебил резкий скрип ножек стула о пол, ударивший по ушам так, что Мана еле сдержался от того, чтобы поднять плечи. Алана, сердито-спокойная, напряжённо-благостная, встала из-за стола и молча направилась к выходу, а тритон всё также и продолжил глядеть на Адама, словно бы ему было совершенно плевать на то, что его дочь делает. Как она выказывает своё неуважение и презрение к нему. Мана сглотнул, не понимая, чего в нём больше: горечи или жалости. Только лишь около двери Алана остановилась и, всё же чуть обернувшись, обронила: — Можешь подумать в самом правом погребе. Твоё любимое вино за четыреста лет так никто и не вылакал, — и вышла в коридор.  — А ты уже настолько хорошо знаешь этот дворец? — вслед ей поинтересовался мужчина, скрещивая руки на груди вскидывая бровь. И как будто выныривая из своего долгого сна наяву.  — Ты знаешь его не хуже, — донеслось из коридора, и на этом Алана окончательно удалилась.  — Вот всегда она была такой своенравной, — внезапно медленно произнес мужчина в пространство как будто жалуясь. И — внезапно обратился к сидящим за столом домашним. — Я хотел бы поговорить с главой императорской семьи наедине. Мана метнул короткий взгляд в Тики, и тот согласно кивнул. Неа, видно, тоже уловивший его жест, на секунду нахмурился, но потом поднялся.  — Тогда мы оставим вас, — произнес он на правах наследника и первым направился к дверям. Специально проходя мимо Говарда Линка и отмечая его полным неприязни взглядом. Мана вздохнул, неотступно следуя за братом, и быстро посмотрел на обходящего Линка с другой стороны Тики. Тики, который на претендента в женихи своей возлюбленной русалки даже не посмотрел. Алану они нашли в галерее стоящей у перил и смотрящей на горизонт — она глубоко и медленно дышала, будто пытаясь успокоиться и не разрушить здесь все к драконовым рогам, и Мана даже мог её понять, но представить, что ей сейчас приходилось испытывать, явно было не в его силах. Что могла испытывать дочь, отец которой появился спустя столько лет? Уолкер помнил, с какой ностальгией и печалью она отзывалось о царе ещё на корабле, сколько желания вновь увидеться с ним было в ней, но сейчас… сейчас это было похоже больше на то, что русалка была готова оттолкнуть его бурной волной прямо в стену. Неа, до этого поддерживающий уставшего Ману за плечи, похлопал Алану по спине, словно выказывая таким жестом… что? Мужчина до сих пор не мог понят, на каком языке разговаривали эти двое, но девушка всегда после его молчаливых движений успокаивалась и улыбалась. Так случилось и сейчас. Алана тяжело вздохнула, переведя на них растерянный взгляд, и приподняла уголки губ. — Кажется, всё получилось, да? — неуверенно спросила она, сглатывая и неловко прикасаясь к татуировке на щеке. — Вот уж не думал, что у тебя настолько плохие отношения с отцом, — хохотнул Неа, и Мана был готов стукнуть его по голове за такую мерзкую фразу, но Алана, словно бы расслабившись, рассмеялась следом. — Они несколько запутанные, — пожала она плечами, подойдя к Тики в какой-то словно бы неуверенности, но в итоге, глубоко вздохнув, всё же нахмурилась: — Тебе не следовало вестись на его провокацию. Реакцию своенравного Тики нетрудно было предугадать.  — О, так это была провокация? — обманчиво-спокойным тоном произнес тот и с вежливым интересом склонил голову набок, как будто готов был слушать девушку дальше и молча сносить все ее упреки. Мана опасливо переглянулся с Неа, и близнец в ответ на это сокрушенно покачал головой. На его языке это значило нечто вроде: «О ветер, неужели ты не знаешь этих двоих? Выругают друг друга, а потом помирятся и начнут трепать нервы всем окружающим». Ах, если бы это действительно было так…  — Представь себе, это была провокация, — устало-поучительным тоном отозвалась Алана — и вдруг крепко его обняла, утыкаясь носом в его плечо. — Ты хоть понимаешь, чем твоя непокорность может обернуться? — теперь голос ее звучал глухо. — Понимаешь, что ты делаешь и чем это может грозить? Тики коротко усмехнулся и обнял девушку в ответ, устраивая подбородок на ее макушке и глядя в окно.  — Я понимаю, — ответил он. — А ты? Алана дернулась и прижалась к нему еще крепче. И, кажется, совершенно перестала замечать окружающий мир. Неа тронул Ману за плечо и мотнул головой, указывая куда-то в сторону. Наверное, это означало, что им пора идти. — Спасибо, — вдруг донеслось из-за спины, и мужчина с улыбкой обернулся к девушке, которая глядела прямо на него с благодарностью, заставляя Уолкера стушеваться, потому что… ну право слово! Он же ничего даже и не сделал! — Это всё-таки не моя паранойя, и ты правда похож на Элайзу, — хохотнула она, поясняя, и Мана стеснённо надулся, фыркая. — Это было бы очень обидно, если бы не было так приятно, — пробормотал он, так до конца и не понимая, чем был похож на рыжеволосую императрицу с родниковыми глазами. Но, честно говоря, знать этого он и не хотел: если уж и сам морской царь признал это, то, видимо, чем-то они были всё-таки похожи. Алана рассмеялась в ответ, прижимаясь к Тики крепче, будто бы хотела впитать его непоколебимую спокойную уверенность, и тут же отстранилась, на мгновение обречённо скривившись, и кинула колкий взгляд всем за спины. Из-за угла вышел невозмутимо-холодный Линк. Мана настороженно сглотнул, заметив, как подобрался Микк и как нахмурился Неа, и взглянул на вновь ставшую спокойной и благостно-безразличной девушку. — Так ты теперь мой эскорт, Говард? — поинтересовалась она с вежливой улыбкой, и тритон что-то ответил ей на русалочьем, заставив Алану поджать губы. А Мана вдруг заметил то, на что не обращал внимания раньше. На глаза Линка. На светло-карие глаза тритона, в которых кроме ледяного спокойствия застыл блеск чего-то ужасно похожего на восхищение. — Не стоит говорить на родном языке перед людьми, — мягко пожурила Алана его, но тот в ответ вновь что-то гаркнул на русалочьем, и девушка, закатив глаза, покачала головой. — Тогда мы пойдём, — улыбнулась она и сначала обняла близнецов, а только потом Тики — на секунду дольше, чуть сильнее, немного ближе. И мужчина в долгу, разумеется, не остался. Неа и Мана понимающе переглянулись, когда он притянул русалку вплотную к себе и ласково погладил по спине, и едва удержались от смеха, увидев, каким стало при этом лицо Линка. Оно было не просто бледным, оно было мертвенно-бледным, до синевы. Но Тики не остановился и на этом. Когда удивленно вскинувшая брови Алана подняла на него глаза, он с пугающей легкостью (как будто совсем ничего не боялся или как будто у него попросту не было головы на плечах) поцеловал ее в висок и аккуратно заправил ей за ухо выбившуюся из пышных ажурных кос серебряную прядь волос.  — Тики, ты ведь… — медленно протянула она, поймав его руку, словно хотела сказать что-то очень нелестное, и вздохнула. Мана отвел глаза, боясь, что не сможет сдержать улыбку, и уставился на плечо стоящего рядом близнеца, кажется, делающего то же самое. Потому что Тики легкомысленно вздернул бровь и поинтересовался:  — То есть тебе это не нравится? Бедная, на взгляд Маны, девушка буквально задохнулась словами. И в конце концов просто уткнулась мужчине лбом в плечо, тихо смеясь.  — Хорошо, — наконец произнесла она. — Ладно, как скажешь.  — Тогда, может, я все-таки провожу тебя? — мужчина кинул на откровенно разъяренно наблюдающего за ними Говарда короткий неприязненный взгляд, и это, по наблюдениям младшего Уолкера, был первый взгляд, которой тритон вообще от него удостоился.  — Как думаешь, — едва слышно шепнул Неа, — они подерутся прямо сейчас или дождутся вечера?  — Не при Алане, — одними губами ответил Мана и негромко цокнул языком. — А чего мы вообще тут стоим?  — Мне интересно узнать, чем все кончится, — близнец едва все-таки издал приглушенный смешок, и именно это, как видно, стало последней каплей в чаше терпения Говарда Линка. Очевидно, этот высокомерный мужчина ужасно не любил, когда над ним смеются. Потому что именно сейчас лицо его исказилось ненавидящей гримасой, и он порывисто шагнул вперед, почти зашипев:  — Ты снова смеешь открывать… — Стой на месте, Говард, — обманчиво-мягким тоном посоветовала ему Алана, на секунду отвлекаясь от Тики и чуть прищуриваясь. — И не тронь моих друзей. Они ничего плохого тебе не сделали. Мана насторожено перевёл взгляд с какой-то по-особому царственной девушки на Линка, готовясь увидеть на его лицо пренебрежение и недовольство, но… в его глазах вновь сверкнуло это странное восхищение, заставляющее недоуменно хмурить брови в попытке понять, что вообще здесь происходит. Разве тритон не был здесь только для того, что забрать Алану обратно в океан? — Как прикажете, Ваше Величество, — глухо подчинился он, поклонившись, и отступил на шаг под внимательный взгляд русалки, при этом словно бы не смея отводить глаз, пока сама девушка не обернулась вновь к Тики — тогда и Говард моргнул, цепко наблюдая мужчиной, который, казалось бы, снова потерял к нему всякий интерес. — Ну вот и зачем ты пойдёшь? — с усмешкой поинтересовалась Алана, скрестив руки под грудью. — Он мне ничего не сделает, — улыбнулась она, пытаясь убедить мужчину в своей правоте, но Мана заметил, как Тики подозрительно глянул на Линка и, поджав губы, заворчал: — Ну-ну, конечно.  — Тики, — Алана ласково улыбнулась и положила ладонь на его грудь, прямо против сердца, словно пыталась его успокоить, — ну, а как же малыш? Он же весь день сегодня в комнате сидит. Небось уже весь извелся! Микк длинно вздохнул и сокрушенно покачал головой.  — Ладно, ты меня убедила, — согласился он, — малышу я нужнее. Но сказку ему читаешь все равно ты. Твои покои не стали карцером оттого, что к тебе приставили надзирателя, разве нет? — при это вид у него был такой лукавый, что Неа снова хрюкнул от еле сдерживаемого смеха и чуть не заставил своим поведением расхохотаться и Ману, наблюдающего за всей этой комедией. Странной и удивительной комедией, явно являющейся чем-то вроде импровизации от начала и до конца. Тики не должен был так себя вести. Что же подвигло его на это? Неужели то, что к Алане приставили этого самого Говарда, буквально мечущего глазами сейчас во все стороны ледяные стрелы? Право слова, если бы взглядом можно было убить, Тики уже был бы истыкан этими стрелами как еж. Вот только волновало это, как видно, одного Ману. Потому что Алана рассмеялась и кивнула.  — Хоть две, — согласилась она. — Ребенку нужно внимание, разве нет?  — Ребенку нужно много внимания, — коротко усмехнулся Тики в ответ и наконец отпустил ее. — Тогда ладно, ждем тебя вечером. Алана радостно кивнула, улыбнувшись, как вдруг вновь вмешался Линк, хмуро сжав губы в тонкую полоску. — Вы никуда не выйдете из своих покоев после ужина, — медленно проговорил он, заставляя Тики холодно нахмуриться, а Неа — подавить очередной приступ хохота у Маны на плече. Однако сама Алана, единственная в их компании, кто остался вполне спокойным или не желавшим кинуться на тритона с кулаками (а Микк, кажется, именно этого сейчас и хотел), лишь качнула головой и, чуть опустив её к плечу, слегка прикрыла глаза, растянув губы в вежливо-предупреждающей улыбке. — Ты мой эскорт, Говард, а не хозяин, — елейным голосом проговорила она, и тритон тут же отступил назад, словно бы его кто-то толкнул в грудь. — И что же из приказа отца указывает на то, что у тебя есть право ограничивать мои передвижения? — с холодным участием поинтересовалась девушка, и Линк, сглотнув, прикрыл глаза. — Ничего, Ваше Величество, прошу прощения, — тяжело выговорил он, вновь поклонившись, и Мана поразился, как Алана могла спокойно и одновременно угрожающе влиять на Линка лишь словами и улыбками. Неужели так весь морской народ относился к ней? Или же это только Говард, в глазах которого плескалось это восхищение с каждой минутой всё больше и больше? Алана тем временем попрощалась со всеми и в сопровождении тритона скрылась за углом, а Тики неприязненно показал ему вслед язык, заставляя Неа хохотнуть и хлопнуть его по плечу.  — Мне почти показалось, что ты готов был броситься вперед и разорвать его, — поделился мужчина с Тики, и тот смерил брата задумчивым взглядом.  — Ты видел, как он смотрел на нее? — с каким-то таким особенным нажимом произнес он наконец, и на лице его не было ни следа улыбки. Неа понимающе кивнул.  — Такого только слепой не увидит, — заметил он спокойно — и добавил: — Я понимаю, серьезно. Но лучше бы тебе пока сдерживаться.  — Я сдержан, — пожал Тики в ответ плечами, — вполне, — и, не прощаясь, завернул в боковое ответвление галереи, направляясь, как видно, в комнату к Изу, который сегодня и правда никуда отчего-то не выходил. И Мане оставалось только догадываться, в чем дело. Неужели Алана и Тики так волновались относительно прибытия морского царя, что решили никуда мальчика не выпускать?  — Идем, — Неа приобнял Ману за плечи и увлек дальше, решив, как видно, не уподобляться Тики (не иначе дал ему время побыть одному) и не срезать путь.  — И как же Говард смотрел на Алану? — усмехнулся младший Уолкер, пользуясь щедрым предложением и окончательно отогреваясь к объятиях старшего брата. — Расскажи мне, о самый проницательный в этом дворце.  — Я не самый проницательный этом дворце, — в тон ему отозвался Неа и ласково мазнул его губами по виску, заставляя тут же не то что согреться — загореться. — Самый проницательный тут — наш отец, братишка, — заметил он беззаботно. — Но если ты хочешь знать… Сразу видно, что этот отмороженный ублюдок влюблен в нашу русалку по уши. Правда, — здесь мужчина хмыкнул, — совершенно не так, как Тики. Мана удивлённо приподнял бровь. Влюблён? — С чего ты взял? — выдохнул он поражённо через несколько минут, пытаясь вникнуть в эту поразительную догадку. Да, Говард смотрел на Алану с восхищением, но разве это могло говорить о том, что тот был влюблён в неё? Было такое ощущение, что тритон просто в восторге от самой девушки — от её силы и поведения, от её взглядов и улыбок, но не было в этом никакой влюблённости! И когда мужчина именно об этом и рассказал брату, тот беззлобно закатил глаза, смешливо фыркнув, и, зайдя в спальню (опять решил довести его в покои, словно Мана сам не мог этого сделать), выдохнул так, будто это была всем известная истина: — Вот и Алана совсем как ты, — усмехнулся Неа, укладывая его на кровать и пристраиваясь рядом. — Вы, хрупкие и нежные создания, становитесь удивительно безмозглыми, когда речь заходит о вас самих, — задумчиво пробормотал он, и Мана обиженно надулся, несильно ударяя брата в плечо. — Ничего я не нежный и не хрупкий, — заворчал мужчина, хмуря брови, и Неа со смешком согласно закивал, явно при этом оставаясь при своём мнении.  — Конечно-конечно, — согласился он весело и подтолкнул Ману к кровати. — Приляг, тебе надо отдохнуть, а то ты еле на ногах держишься.  — А ты этим только и рад воспользоваться, да? — младший Уолкер бросил на него длинный насмешливый взгляд и сел. Неа устроился рядом и снова собственническим жестом притянул его к себе, как будто ему не хватило объятий по дороге или чего-то вроде того.  — Я всегда рад воспользоваться твоей слабостью не в ущерб тебе, — заметил в ответ он и ласково коснулся кончиками пальцев перебинтованной руки Маны, ожог на которой еще тревожил. — Все ведь почти зажило, так? Мана ощутил, как загораются щеки, потому что Неа обещал ему уйму всяких пошлостей, как только больная рука перестанет беспокоить, и торопливо кивнул. Потому что представления не имел, что еще такое пошлое Неа может сделать помимо того, что уже сделал. Он приставал к нему, когда они ехали в карете по столице! То есть практически прилюдно! К нему! К своему собственному брату! Если это не было самой пошлой вещью на свете, Мана даже не знал, что тогда могло ею быть. Потому что он… ну… он уже привык к мысли о том, что Неа возьмет его — они оба хотели этого, стоит быть до конца честным, но Мане казалось, никакого удовольствия от этого в такой обстановке никто из них не получит. Потому что ну не глупо ли будет заниматься любовью — и каждый раз вздрагивать, потому что любой шорох может оказаться потопом или торнадо, верно? Именно поэтому они с Неа решили… переждать со всем этим. Но, конечно, никто не говорил, что старший брат не будет пользоваться своим положением ущемленного и периодически напоминать Мане о его дурости. А Мана… он просто ничего не мог с собой поделать — стоило только Неа заикнуться о чем-то таком (а оратор из братца был виртуозный), он сразу же, абсолютно без боя, отдавался ему во власть. Да и потом… почему нет, если это на самом деле приятно? Однако сейчас мужчину все-таки больше волновало то, что его отец там один на один разговаривает с самим морским царем. И даже приставания Неа не могли выветрить из его головы эту мысль. Наверное. Мана замотал головой, пытаясь вырваться из крепких объятий брата, уткнувшегося носом ему в шею, и, когда у него ничего в итоге не вышло (а Неа, паразит такой, лишь посмеивался и сильнее прижимал к себе), с горестным вздохом улегся у мужчины под боком. — Доволен? — пробубнил он сердито, надеясь, что близнец все же одумается и поймёт, что так тревожит Ману, но тот лишь довольно зафыркал, закидывая на него ещё и ноги и заставляя подавиться возмущённым вздохом. — Вполне, — ехидно протянул Неа, коротко целуя за ухом и вынуждая забыть обо всем, что лишь несколько минут назад проносилось в голове. Ну почему Мана всегда был так слаб перед ним? Почему всегда вёлся на его ужимки и хитрости? И это при том, что прекрасно понимал, когда и зачем эти ужимки происходят! Неа, явно уловив ход его мыслей, гулко рассмеялся, трясь носом о его затылок и легко покрывая поцелуями шею, и Мана в нетерпении поджал губы, не зная, что делать дальше: поддаться брату или же всё-таки ещё раз попытаться вырваться и отправиться к отцу.  — О ветер, Мана, — старший усмехнулся ему в ухо и погладил по плечу, — расслабься хоть немного, а? Ты с утра весь как на иголках, а нашему старику от этого, поверь, легче не станет.  — А, то есть ты понимаешь, что я волнуюсь, и все равно занимаешься ерундой? — недовольно заворчал в ответ мужчина, поворачиваясь на спину и сердито поджимая губы. И Неа тут же чмокнул его в уголок рта, легко улыбаясь и кивая.  — Конечно, — согласился он покладисто, перемещаясь ладонью на живот Маны и двигаясь от него к бедру. — Ведь кто-то же должен разряжать обстановку, пока ты трясешься. Мужчина сокрушённо расхохотался и откинулся головой на подушки, протягивая здоровую руку и гладя нахального братца по волосам. Тот навис над ним, накрыл его собой и поцеловал — как будто они не провалялись утром в кровати столько, сколько это было вообще возможно для сегодняшнего дня.  — Ну-у-у, — довольно протянул Неа, наконец отстранившись и устроившись рядом, — вот так уже лучше. А теперь, — он устроил голову у Маны на плече и обнял его поперек груди, закрывая глаза, — мы немного отдохнем и только после этого пойдем и дальше разгребать государственные трудности. Мана рассмеялся и щелкнул близнеца по носу. Настроение у него действительно значительно улучшилось.  — Какой отдых, Неа? Еще только полдень!  — Я встал с рассветом, чтобы помогать открывать эти дурацкие ворота, — мужчина притянул его поближе и зажмурился покрепче, — имей совесть. Мана мягко рассмеялся, зарываясь пальцами в густые чёрные волосы брата, и легко потрепал его по голове, думая, что и сам бы не от казался от нескольких часов сна. Всё-таки, а устали они оба — кто от таскания тяжестей, кто от слишком расшалившихся нервов. — Хорошо-хорошо, — со смешком согласился мужчина, поглаживая брата по плечу и шее и наслаждаясь тем, как тот довольно улыбается и жмурится от его прикосновений. Неа фыркнул, коротко и мокро целуя Ману около ключицы явно только для того, чтобы обслюнявить, и глубоко вздохнул. — Люблю тебя, — еле слышно пробубнил близнец, заставляя смущённо поджать губы и шепнуть в ответ что-то невразумительное и определённо точно непонятное — мужчина хохотнул, покрепче перехватывая Ману поперёк груди так, чтобы не потревожить руку, и спустя несколько минут всё же засопел. Вот же неугомонный негодник, усмехнулся Уолкер про себя, думая, как же всё-таки всё в этом мире странно вертится — всего несколько месяцев назад они были просто братьями (не стоит вспоминать про то, что они были влюблены тайно друг в друга, о дракон), а теперь делили одну постель. И вроде бы ничего между ними и не изменилось (кроме разве что того, что Неа теперь постоянно так и норовит то поцеловать его, то как-нибудь приласкать), но ощущения всё равно были слегка другими: это осознание того, что брат любит его, словно бы окрыляло. За всеми этими мыслями Мана даже и не заметил, как всё-таки уснул, а когда всё же проснулся (Неа во сне умудрился переместить свою руку мужчине на повязку, доставляя несильную, но ощутимую боль), за окном уже садилось солнце. Сокрушенно вздохнув, младший Уолкер осторожно выскользнул из объятий брата и, еле ощутимо погладив мужчину по плечу, направился прочь из комнаты. Если солнце уже заходит, отец и Мариан наверняка успели поговорить. Мана выскользнул в коридор и направился к покоям Адама — снова через ту галерею, которой вел царя и его спутника к тронному залу сегодня утром. Уж так случилось, что эта самая галерея разветвлялась и превращалась в то крыло дворца, которое нынче считалось семейным, поэтому являлась самым коротким путем в сердце здания. А именно в сердце здания покои императора и находились — Адам переселился жить ближе к тронному залу и библиотеке, когда умерла его королева, и теперь… Теперь в императорской опочивальне жила Алана. Которая об этом, разумеется, не подозревала. Отец не сказал, почему это сделал, а Мана не стал спрашивать. Просто когда Алана разместилась в одной комнате, он цокнул языком, порадовался, что она не успела разобрать вещи, и предложил ей поселиться в другом месте. Естественно, девушка возражать не стала хотя бы из вежливости. Зато Неа потом целый день ходил и понимающе хмыкал, задумчиво переглядываясь с отцом. Мана усмехнулся, покачав головой, и попытался не задумываться о том, что сам ничего не понимал — да и думать об этом, если честно, не хотел. Мало ли что было в голове у отца, не правда ли? Уолкер завернул в новый широкий коридор, где как раз на стене висели портреты первого поколения, и ошеломлённо замер, уставившись на знакомую фигуру, скрытую в тени колонн. Перед ним стоял Мариан. Мана сглотнул, испытывая отчего-то страх и желание развернуться и позорно сбежать обратно, чтобы дойти до покоев Адама обходными путями, но ноги его буквально примёрзли к полу, не давая даже двинуться. Почему он так боится? И почему он так боится именно Мариана? Не из-за того ли, что Алана всегда говорила о нём все эти жестокие вещи наподобие того, что он одним взглядом может убить? Морской царь вдруг тяжело вздохнул, кривя губы в какой-то неуловимо знакомой ухмылке, и Мана напряжённо сглотнул ком, вставший поперёк горла. Алая копна волос горела пожаром в последних лучах солнца, а его чуть сутулая фигура казалась такой необычно одинокой и хрупкой посреди этого огромного массивного коридора, что внезапно весь страх, сковавший сердце ледяными когтями, растаял. На лице у Мариана, осунувшегося и бледного, застыло многовековое горе, и чем-то это горе напоминало ту самую бездну, что покоилась в глазах Аланы. Мана облизнулся, отчего-то не находя в себе сил двинуться дальше, потому что теперь ему было неудобно лопать своим неуклюжим присутствием тонкий пузырь ностальгии и древней вечности, но Мариан сам повернулся в его сторону, заставляя дёрнуться и поджать губы. В руках у морского царя была бутылка с вином.  — Решили последовать совету дочери? — неловко пошутил Мана, не зная, что еще сказать, прежде чем вообще сообразил, что ляпнул. Царь, однако, наказывать его ни за что не стал — только коротко усмехнулся и как-то задумчиво качнул головой, словно на самом деле не только пил и предавался ностальгии, но еще сосредоточенно о чем-то думал.  — А ты похож на нее, — наконец изрек он почти довольно и кивнул на картину, изображающую Элайзу в прекрасном свадебном ханбоке. Императрица стояла рядом со своим мужем и улыбалась, ласково глядя с холста. — Она сказала бы, наверное, что-то вроде. Младший Уолкер ощутил, как пересыхает в горле, и сглотнул — но безуспешно. И только и смог выдавить, даже не попытавшись скрыть восхищения:  — Вы… так считаете? По правде сказать, он не отказался бы быть похожим на Элайзу. Да, та была женщиной, но так ли это важно, если она была потрясающим человеком — а ведь именно в этом мужчина и убеждался с каждым рассказом Аланы о ней. И, наверное, он не отказался бы еще от прекрасной наружности изображенной на холсте женщины. В конце концов, если ты слаб, можешь быть хоть красивым. Однако и этого Мане, кажется, не досталось. Или — он сам так думал. Хмыкнувший в ответ на его оторопелый вопрос Мариан, как видно, считал иначе.  — У тебя… ее скулы, — он тяжело вздохнул, — ее локоны и ее ладони. И взгляд у тебя такой же. И вообще… ты и твой брат напоминаете мне ее до ломоты в хвосте. Мана растерянно хохотнул, неверяневеряневеря, но отчаянно желая, чтобы именно так всё и было, чтобы было хоть что-нибудь в нем, нерасторопном нескладном, от прекрасной Элайзы, о которой все знающие её люди отзываются с восторгом и любовью, и прикусил губу. — Мой брат? — непонятливо переспросил он, пытаясь вникнуть в то, что говорит этот древний человек. Сколько лет морскому царю? Сколько ему веков? И сколько боли в его взгляде? Мана не хотел знать. Мариан хмыкнул, пригубив пузатую бутыль, сверкнувшую бликом в луче, и пожал плечами — он бы казался совсем пьяным, если бы не эта горькая усмешка на его губах. — В тебе — её мягкость, — с незнакомой лаской протянул мужчина, — а в нём, — здесь он глухо хохотнул, — её горячность. Мане вдруг показалось, что весь воздух в лёгких закончился. — Вы оба больше всего на неё похожи, — продолжал тем временем Мариан в словно бы забытье, глядя на портрет своей старшей дочери. — Словно бы в насмешку над глупым отцом, — пробормотал он, делая её один долгий глоток. — Ты всегда любила надо мной издеваться, милая, — пробурчал мужчина себе под нос.  — Я… — Мана сжал и разжал кулак, пытаясь хоть немного себя успокоить, и выдохнул: — Я… Спасибо вам. Морской царь вздернул бровь в том хмельном удивлении, которым отличаются все люди, отведавшие вина из императорского погреба.  — Это за что?  — Императрица Элайза, она… — мужчина снова сжал и разжал кулак и в волнении хрустнул пальцами, даже не сразу соображая, что желает больно поврежденной руке. Именно боль и привела его в чувство в итоге, но то, что он… он… — Она была удивительной. Мы чтим ее как основательницу нашего рода, и быть на нее хоть сколько-нибудь похожей…  — Ты на нее ужасно похож, — перебил его Мариан глухо и вдруг кивнул сам себе. — Особенно, — тут он скривил губы в подобии улыбки, — когда перестаешь бояться. Мана ощутил, как щеки заливает стыдливый жар, и вперил взгляд в пол, не зная, что на это ответить. Потому что на самом деле боялся почти всего и почти постоянно. Потому что иногда ему казалось, что даже Вайзли, находящийся под строгим надзором своего старшего брата едва ли не чаще, чем сам Мана находился под надзором отца или Неа, храбрее и безбашеннее него. Впрочем… Наверное, так и было. В Вайзли была эта особенная, какая-то почти варварская порода. Им двигала жажда приключений, и он обеспечивал себе их так, как умел. Он был ученым и сам эти приключения создавал. А Мана… а Мана был трусом, который вечно прятался за братом. Мариан, словно бы прекрасно понявший его мысли, хмыкнул, будто бы вспомнив что-то смешное и дорогое сердцу, и пожал плечами, покачав головой. — Ну, я тебе не отец, чтобы меня слушаться, — ухмыльнулся он, вновь присасываясь к бутыли и заставляя Ману залиться краской ещё более горячей, чем до этого. — А потому иди лучше к своему, пока он окончательно не сгинул, — безразлично проговорил мужчина, снова обращаясь к картинам и словно бы отрешаясь от всего остального мира. Уолкер встревоженно поджал губы, желая переспросить и надеясь, что это просто такая шутка (потому что чувство юмора у Аланы явно в отца), но боясь отвлекать морского царя от своих размышлений. Он, глубоко вздохнув и пытаясь не обращать внимания на заскребшееся внутри непонимание, поспешил к Адаму, напоследок всё же оборачиваясь к Мариану. Алые волосы, распущенные аккуратной густой гривой, сверкнули зарёй в заходящем солнце. Мана, отчего-то ужасно затронутый всей этой картиной — одинокий мужчина во полутьме просторного коридора, — встряхнул головой, выбрасывая все лишние мысли, и, постучав в массивную деревянную дверь, зашёл в покои к отцу. Адам уютно устроился на куче подушек в наполовину лежачем положении и что-то писал, подложив под свиток пергамента большую толстую книгу и не обращая внимания на то, что его окружает. На Ману он тоже никак не отреагировал, пока мужчина его не окликнул.  — Пап?.. — тут только император вскинул голову — и тут же разулыбался.  — Беспокоишься? — поинтересовался он легкомысленно и отложил свиток и книгу в сторону. — Иди сюда. Мана без раздумий подошел к кровати и устроился рядом с мужчиной, тут же отзываясь на ласковое родительское объятие и обнимая Адама обеими руками — и больной, и здоровой. Неудобства сейчас были не так важны. Важно было то, что он убедился — отец здоров и, кажется, даже в порядке. Ну, судя по беззлобной насмешке над паникером-сыном — определенно.  — Что он сказал тебе, пап? — наконец отстранился Мана. Адам понимающе улыбнулся и загадочно наклонил голову, рассматривая его несколько исподлобья и будто думая — говорить или нет. Да что там такого важного?!  — Он сказал, — медленно произнес наконец отец, — что Тики очень похож на Дориана. Мане стоило многих усилий не подавиться смехом. Как видно, история шла по спирали, и раз уж так, что Алана определенно похожа была на Элайзу — такая же строптивая и жадная до всего нового, она рассказывала про сестру с упоением и любовью. И ни разу, наверное, не заметила, насколько сходны черты их характеров.  — И… — младший Уолкер облизал пересохшие губы и затаил дыхание, — хорошо ли это?  — Он сказал, — с удовольствием протянул Адам, потягиваясь и хрустя шеей как только что отменно отдохнувший человек, — поживем — увидим. Мана сердито поджал губы, удерживая себя от того, чтобы ещё и надуть щёки, как обиженный ребёнок, и подозрительно нахмурился. — Вы уже успели подружиться, да, я вижу? — оскорблённо пробурчал мужчина, всеми силами пытаясь не показывать своего недовольного состояния. Адам, однако, как и всегда, раскусил его тут же: смешливо хохотнул, потрепал по щеке, заставляя протестующе зашипеть, и хитро прищурился, пожав плечами. — Он сказал, — Мана закатил глаза, а отец продолжал с лукавой улыбкой, — что рад был увидеть всех нас, а ещё… — Адам вдруг закашлялся, опираясь на взволнованно подобравшегося Уолкера, и успокаивающе покачал головой. — Я в порядке, сын, правда. — Неправда, — потерянно простонал он, чувствуя себя растерявшимся ребёнком. Точно так же было, когда Неа пришёл к нему впервые с рассечённой скулой и сломанной ногой, а Мана не знал, что делать. Брат тогда лишь смеялся и оправдывался, хвастался тем, что смог победить всех мальчишек, потому что был единственным, кто смог перепрыгнуть на другую крышу, а Мана… а Мана ощущал себя бесполезной тряпкой. Прямо как сейчас. Потому что Адам отказался принять живительную слезу Аланы. Это случилось уже после того, как Алана очнулась от своего сна. Девушка сразу же предложила отцу то, что ему было нужно, просто предупредив, что болезни это не излечит, а тот… взял и отказался. Да еще с таким лукавым видом, как будто планировал это сделать с самого начала, а посылал их вовсе не за слезами. Правда, в свете последних событий Мана начинал склоняться к тому, что все так и есть. Хотя бы по той простой причине, что таким мелочным отец не был никогда — он бы послал их за русалкой скорее не из-за слез, а из-за тайных знаний или чего-то в этом роде. И, как показала практика, все так и случилось. Вот только легче от этого не становилось ни на секунду. Мужчина заставил себя отрешиться от этой мысли — что его отец скоро умрет и что так мало ему отмеряно — и попытался сосредоточиться на разговоре. Адам расхохотался и отер лоб платком, устраиваясь на своей подушечной горе удобнее.  — Истинная правда, — заметил он спокойно — и вдруг подмигнул: — Неужто ты думаешь, что раз от слез отказался, то так уж быстро в свет и отправлюсь? Рано ты меня провожаешь! С такими лекарями я десяток лет прожил — и еще столько же проживу, успокойся.  — Десяток лет — слишком мало для долгожителя, — недовольно буркнул себе под нос Мана и поспешно отвел глаза. Ему самому до сотни тоже дожить не грозило, однако он был всяко здоровее своего отца, хотя и простужался от любого сквозняка. — Так что еще тебе сказал царь? — надо срочно вернуться к теме — мужчина не любил обсуждать свою и отцову немощь, это наводило на него неизбежную тоску по тому, что все скоро изменится. Что конкретно изменится — Мана не знал, но был почему-то в этом точно уверен.  — Он сказал, что оставит Алану здесь, если она выскочит замуж за кого-то из потомков своей старшей сестры, — с удовольствием отозвался отец, широко улыбнувшись. — И заметил, что, судя по разговору в тронном зале, кандидат тут один-единственный. Мана прыснул, нисколечко не удивляясь такому заявлению, потому что Мариан, как уже становилось понятно из недавнего разговора, за словом в рукав не лез, и явно именно поэтому так буравил Тики взглядом всё утро за столом — понял же, что именно тот был суженным его дочери, да и понял определённо до того, как Микк встал на защиту девушки. Однако всё же стоило уточнить — хотя бы ради забавности всей этой ситуации. — Который похож на Дориана? — с улыбкой спросил Мана, приподняв брови, и Адам, как это обычно и бывало, прекрасно уловил его желание повеселиться там, где веселиться, казалось бы, причин и не было. — Который похож на Дориана, — утвердительно повторил мужчина, кивнув, и всё же рассмеялся, качая головой. — История имеет свойство повторяться, не так ли? — ласково поинтересовался он, и Мана вновь ощутил прилив этого чувства безысходности, которое накатывало на него всякий раз, стоило только подумать, как круто всё изменится совсем скоро.  — Да уж, — веселье как рукой сняло. Мужчина выдавил из себя вялую улыбку и подавил желание забраться к отцу под крыло, чтобы спрятаться от проблем — как маленький мальчик, а не взрослый мужчина и успешный ученый. — Это точно…  — Что с тобой, сын? — Адам проницательно склонил голову набок. — Ты чего-то опять боишься? — это спокойное и обыденное «опять» болью отдалось в ушах — как противный визг или скрежет ногтей по стеклу. — Ты беспокоишься из-за чего-то, но я…  — Я в порядке, пап, — Мана потер руками лицо и перестал жалко улыбаться, чтобы не провоцировать родителя на душеспасительную беседу. — Просто все это… очень странно, и я боюсь, что что-то обязательно пойдет не так. Адам хмыкнул так, словно не поверил ему, но решил не привязываться с вопросами, и, по правде сказать, мужчина был ему благодарен.  — И что же, по-твоему, может пойти не так? — между тем светским тоном поинтересовался отец.  — Не знаю, — Мана махнул здоровой рукой и глубоко вздохнул. Он и сам не знал толком, в чем проблема. Докатился — боится, а чего — понятия не имеет, глупый ребенок, которому за двадцать и который все равно ребенок по сравнению с той же эфемерной Аланой, ведущей себя то как вздорная девчонка, то как тысячелетняя богиня. — Просто этот визит… Ты бы видел сцену между Линком, Аланой и Тики там, в галерее. И как Линк смотрел на Алану. Я думал, Тики ему голову прямо там снесет — один порыв ветра, острый как бритва — и нет головы у этой заносчивой рыбины на плечах. Но…  — Обошлось же? — Адам мягко улыбнулся уголками губ. — Не недооценивай Тики, сын. Мана пристыженно прикусил губу, ещё больше ощущая себя самым настоящим ребёнком, и попытался оправдаться: — Просто Неа сказал, что Линк по уши в неё влюблён и именно поэтому Тики так зол, но, — мужчина запнулся, растерянно перебирая слова в голове, — но в его взгляде было лишь восхищение, пап! С чего они вообще это взяли? — пробурчал он, хмуря брови и замечая, как Адам смешливо морщит нос, сдерживая смех. — Просто тебя любят по-другому, сын, вот ты и не понимаешь, — мягко проговорил отец, и Мана замер, испуганно кидая на взгляд и понимая, что… ему и правда было всё известно. Как Неа и говорил: Адам всё понял, как только они появились перед ним после этого дальнего плавания. — Я… Я… — начал он, надеясь как-то оправдаться, при этом совершенно не в силах осознать причин своего порыва, но отец лукаво прищурился и продолжил так, словно бы и не обращая внимания на поведение сына: — Хотя Линка можно понять, — пожал он плечами и тут же задумчиво вздохнул, — но и Тики понять я в силах, так что, — мужчина шкодливо подмигнул набравшему в рот воды Мане, — пусть сами разбираются. Мана прикусил губу и выдохнул. Наверное, им стоило поговорить об этом и во всем разобраться. Просто потому что… потому что мужчина не мог без одобрения отца! Без его мнения на тот или иной счет! Почему родитель ничего не говорит? Почему не выразит свою позицию? Он ведь имеет полное право на выговор, ведь Мана и Неа одним махом, можно сказать, пресекли две ветви продолжения рода! Не главной, конечно… Потому что были еще Шерил, Тики и Вайзли. Но все же! К тому же, Вайзли, как видно, отметается тоже — в силу того, как смотрел на Лави в день, когда познакомился с Аланой и узнал правду. Но хотелось бы все же знать, что отец обо всем этом думает!  — Пап, послушай, — мужчина облизнул губы и решительно выпрямился. — Давай-ка поговорим. Это… очень важно. Адам удивленно вздернул брови и подался вперед. — Конечно, Мана, — он ласково улыбнулся и кивком побудил мужчину облегченно вздохнуть. Что ж, это уже начало. К тому же… отец ведь не может не знать, о чем он хочет поговорить, верно? — Так что беспокоит тебя больше всего?  — Я… — Мана в волнении хрустнул костяшками пальцев и глухо выдал: — Я хотел поговорить о нас с Неа. Адам понятливо кивнул, но явно не стремился теперь облегчить ему участь, как делал это обычно — он молчал, ожидая продолжения и не помогая какими-либо наводящими взглядами или вопросами. Мана глубоко вздохнул, прикрыв глаза и чувствуя, как внутри всё дрожит в страхе: что ему сказать? Что ему следует сказать? И следует ли ему сразу же извиниться? Или лучше просто окольными путями кружить вокруг главной темы? Что хочет услышать отец? И что сам хочет сказать Мана? Уолкер закусил губу, всматриваясь в мягкие черты Адама, в его щетину, каждый раз превращающую мужчину из императора в пьяницу, в его золотистые, уже выцветающие глаза, в острую линию губ, в очертания мощного подбородка и челюсти, и запальчиво выдохнул, слишком устав бояться всего на свете: — Я люблю его.  — И я очень рад этому, — взгляд отца так и остался мягким и спокойным, и Мана неосознанно до боли сжал в кулаки руки, совершенно не представляя, как продолжить и что сказать дальше.  — И он… — щеки загорелись просто нещадно, но сказать это было надо, очень надо, — он тоже любит меня… Так что…  — И этому я тоже рад, — спокойствию отца могли позавидовать и храмовые монахи, которые всю жизнь готовились увидеть духов, так и не приходившим к ним. Уж точно не приходившим последние несколько десятков лет.  — И ты… — Мана зажмурился — но тут же распахнул глаза. — Ты не… не против этого? Ведь род и наследие, это же… ну… Адам расхохотался — ласково, басовито и с теплой искоркой — и потянул мужчину на себя, на какую-то секунду как будто даже обнимая его со своей прежней медвежьей силой — с той самой мощью, с которой стискивал в далеком детстве в своих объятьях маленького Ману; у того от таких приветствий болели кости и слезы наворачивались на глаза. — Ну что ты такое мелешь, дурачок? — смех облетел покои, отталкиваясь от стен, и вернулся назад. Мана ощутил себя прижатым к отцовой груди и поспешно отстранился, не давая себе воли заканючить и разреветься. Запах болезни так и витал здесь, хоть отец и держал себя молодцом, и почему-то мужчине казалось, именно это и есть его дар — ощущать запах смерти в воздухе. С отцом запах этот был иной раз так силен, что Мана не мог сдерживать свои порывы, а иногда… ему казалось, это просто его сводящее с ума беспокойство. Интересно, а что ощущала Алана, видя, как человеческая душа увядает и рыхлеет? Как и человек вслед за своей душой растворяется? Мана вот ощущал себя так, что хотелось разрыдаться от безысходности. А потому — этот запах был лишь последствием чрезмерного беспокойства. Он просто немного устал, переутомился, ему нужно было бы сейчас улечься в кровать, устроиться под боком у Неа и заснуть, чтобы набраться сил для завтрашнего дня. — Прости меня, пожалуйста, — неуверенно забормотал Мана, всё же не справляясь с собой и насморочно шмыгая носом. Адам принял своих сыновей-идиотов. Таких странных сыновей, отношения которых выходили далеко за рамки братьев и даже близнецов. Он не был против, он не ругался, он не злился — он просто согласился. Словно и так уже давным-давно знал, что именно ко всему этому попытки Неа сломать себе руки и заболеть лихорадкой, чтобы его уложили в спальню к Мане, куда никого не пускали, и приведут. Адам как-то умилённо вздохнул, широко улыбаясь, и, покачав головой, всё же прижал всхлипнувшего мужчину к себе. И сколько он вообще ещё будет разводить сопли из-за всяких пустяков, скажите на милость? Ведь давно уже за двадцать перевалило, а всё равно иной раз чувствовал себя сущим мальчишкой, которому выбили зуб.  — За что мне тебя прощать? — отец усмехнулся щелкнул его по носу. — Ты же мой сын, дурак. И Неа — сын мне. Ну любите вы друг друга, разве я вправе мешать вам?  — Но ты разве не… не хотел, чтобы у каждого из нас была семья и… — Мана снова захрустел пальцами и впился взглядом в лицо родителя в ожидании ответа. Каким будет этот ответ? Что Адам думает на этот счет? Почему он никак не пресек ничего? Мыслей Маны, поползновений Неа…  — Вы мои дети, Мана, — однако снова спокойно произнес отец и ласково и совершенно не фальшиво улыбнулся. — И в первую очередь вы — семья друг другу, а потом уже кому-то еще. Вы ведь единое целое, — здесь он мечтательно прикрыл глаза, — как мы с Майтрой. Вот только у нас с Майтрой другие чувства и мысли были, понимаешь? Мы нашли свои судьбы порознь, а ваша судьба — быть целым, и если так, я не хочу и не буду мешать этому, ведь главное — это…  — …то, что мы счастливы и здоровы, да? — мужчина растерянно взъерошил себе половы пятерней и наконец ответил на улыбку без принуждения.  — Да, это так, — Адам покровительственно кивнул — и вдруг шкодливо подмигнул ему, совсем как мальчишка, а не почтенный император великой Поднебесной. — Да и потом — неужели ты думаешь, я не знал, по какой такой причине Неа всегда заваливается именно в твою комнату и спать, и болеть, и даже ужинать? Мана подавился воздухом, чувствуя, как нещадно заливается краской чуть ли не по самые плечи, и протестующе замычал, бешено отскакивая от отца и дико смотря на него. — Т-ты, т-ты!.. — залепетал он, не в силах ухватить за хвост ни одно из слов, проносящихся в голове и разбегающихся во все стороны. — Как тебе не стыдно! — в итоге обескураженно воскликнул мужчина, всплескивая руками и дрожа всем телом от смущения. Адам, однако, лишь вздохнул с таким видом, словно все-все-все ему было известно (хотя что это за «все» такое?!), и понимающе покачал головой. — Это как вам не стыдно, — спокойно протянул он с таким видом, словно… словно… словно издевался над ним! Хотя почему это «словно»? Явно же именно это сейчас и происходило! Мана в отчаянии закрыл алое лицо ладонями, надеясь хоть так закрыться от лукавого взгляда отца, но тот вдруг прыснул: — Хотя я понимаю, — со знанием дела пропел он, и Мана еле удержался от того, чтобы сжаться в комочек и спрятаться под кроватью. — Молодость, Неа, все дела… — Хватит! — пискнул мужчина в итоге, заставляя Адама всё же рассмеяться и похлопать его по плечу.  — Если серьезно, — старик поиграл бровями и ухмыльнулся, — то делайте что вздумается, мне без разницы. Здоровы — здоровы, рады — рады, а чем вы там занимаетесь — это ваше дело. Мана поспешно закивал и прикусил губу, борясь со своим смущением. Прав был Неа — отцу они в любом виде будут милы, а он сам — дурак просто мнительный, который привык, что его холят и лелеют и все ему разжевывают. Тики вон за собой целую чету сирен приволок — а родителю только того и надо, сидит и ручки сложил, радуется.  — С-спасибо, пап, — румянец даже не думал сходить, и Мана побольнее прикусил губу. — Я… просто…  — Ты просто не самый бесшабашный отпрыск императорской четы, и тебе требуется родительское благословение, — понимающе кивнул Адам, не переставая улыбаться. — Так вот, я вас с Неа благословляю, понятно? Мана поспешно закивал — и тут уж просто не смог сдержать улыбки.  — Да, да, конечно, пап, я… — отец прервал его поднятием руки.  — Все хорошо, Мана, — убедительно произнес он, глядя ему точно в глаза. — Все отлично. Мне не так плохо, как могло бы быть, Тики счастлив — а уж тем более наконец воздать по заслугам своему конкуренту, вы с Неа пришли к равновесию, морские ворота открылись спустя почти полтысячелетия, и даже у Вайзли глаза как будто засияли ярче. Тебе не о чем беспокоиться, право слова. Мана снова ощутил, как слёзы так и норовят вырваться сплошным потоком, и поспешно вытер глаза, не желая выглядеть ещё большей размазнёй, чем уже явно выглядел, однако отец на это его движение лишь понимающе улыбнулся, словно и сам хотел расплакаться здесь следом, хотя никогда особо не отличался слишком нежным нравом. — Спасибо, — выдохнул в итоге мужчина, порывисто обнимая Адама и заставляя его от неожиданности удивлённо хохотнуть, и тут же прижать к себе на пределе своих сил. Густой запах лекарств и сладковатых гибискусов забивался в нос, и Мана желал не обращать на это внимания, потому что отец сейчас был рядом с ним, и он был жив. Однако все же через несколько минут Адам зашёлся кашлем, откинулся на подушки с кривой улыбкой, будто ему самому меньше всего хотелось показывать свою слабость кому-либо, и Уолкер, прекрасно понимая его в этом, покинул покои, напоследок не удержавшись и ещё раз крепко обняв хохотнувшего мужчину. Дворец погрузился в сонную ночную тишину, и в галерее с картинами, понятное дело, никого уже не было, но Мана всё равно остановился у портрета Элайзы, всматриваясь в её серые добрые глаза и длинные рыжие косы. Её улыбка иной раз напоминала улыбку Аланы — такая же лукавая и словно бы спрятавшая в себе что-то невероятное мудрое и сокровенное, что-то, что было известно лишь ей одной, и смотреть на неё можно было целую ночь — как когда Мана и делал. Он забирался сюда с одеялами и подушками, прятался у колонн, захватывал с собой какую-нибудь книгу и сладости с кухни, пока служанки не обращали на него внимания, и часами разглядывал профиль первой императрицы, пытаясь разгадать эту тайну, пытаясь понять это самое сокровенное, но в итоге всё всегда сводилось к тому, что Неа, понявший, что брат вновь где-то пропадал, находил его, пристраивался рядом, через несколько минут засыпая на плече или коленях, и они до самого утра, переплетясь в тесный комок, видели сны под мелодичный шум прибоя. Мана рассмеялся, мотнув головой, и направился дальше по галерее, чтобы через несколько пролётов, лестниц и коридоров добраться до своих покоев, где сопел близнец, всё ещё явно не заметивший его отсутствия. С легким сердцем потянувшись и устроившись рядом с Неа, мужчина уже было закрыл глаза и чуть приобнял брата за талию, как вдруг тот порывисто чмокнул его в макушку, перевернулся и подмял под бок. Мана только и успел глухо рыкнуть и без особого успеха взбрыкнуть.  — Ну что, поговорил с отцом? — лениво поинтересовался брат между тем, поглаживая его по плечу и легко целуя в шею. Уолкер откинул голову на подушку и без лишнего энтузиазма проворчал:  — Ничего-то не скроешь от тебя, да? Близнец коротко хмыкнул.  — Коне-е-чно, а ты как думал? Ну и что? — надо отдать брату должное, голос его не дрогнул ни разу, Мана даже заслушался. И не только заслушался — если бы он не знал своего близнеца как облупленного — даже поверил бы ему. Вот только Неа — это Неа, и Мана знал его слишком уж хорошо.  — Тебя же это не беспокоит? — лукаво усмехнулся он, дразняще поигрывая бровями. Ну не все же Неа над ним издеваться, надо когда-то хоть разок поменяться ролями!  — Рассказывай уж давай, — брат мотнул лохматой головой и разулыбался — как знал, паршивец, что прав окажется. Неужто настолько хорошо отца понимает, что с самого начала и не рисковали они ничем? Мана зажмурился, воскрешая в памяти ту первую сцену между ними в гостинице, когда Неа полез целоваться, и прикусил изнутри щеку. Кажется, они только вернулись, а он вот уже скучает по этой кочевой жизни. Даже не думал никогда раньше, что это может его так привлечь, а теперь вот… скучает, надо же. Славные были деньки. А особенно хорошо было то, что запаха смерти в то время было намного меньше. Или это он просто был слишком занят, чтобы поддаваться опять своему безумию?.. Надо себя чем-то занять и здесь.  — Да нечего рассказывать, — усмехнулся он, отгоняя от себя эти мысли. — Отец счастлив, если счастливы мы с тобой, вот и все. Потому что мы его дети, и он любит нас. Знаешь, — здесь мужчина приподнялся на локте, — его, кажется, веселит даже перспектива драки между Тики и этим Говардом. Неа ликующе рассмеялся и вновь упал рядом, подгребая Ману поближе к себе и целуя его в висок.  — Ну вот, — заметил он самодовольно, — а я говорил же! — и скользнул губами в виска мужчины на его скулу. Мана лениво завел глаза — неужели у этого идиота все мысли об одном и том же? — и демонстративно повернулся набок.  — Ты кругом прав, — согласился он, широко зевнув. — Отлично. А теперь мне точно нужно поспать. Конечно, Мана знал, что спать они точно не будут. Конечно, Мана не хотел спать. Именно поэтому, когда, оправдывая его предположения, Неа с недовольным цоканьем шлепнул его пониже спины и полез рукой ему под рубашку, мужчина с радостью подставился под его ласку. В конце концов, никто кроме его близнеца не сумел бы лучше его отвлечь.