Во тьме законов нет

      Его отчаянно преследовало дежавю.       Он уже вытаскивал скобу из руки.       Он решается выйти из тени, если о ней вообще можно говорить в идеально светлом помещении с десятками зеркал, где только он сам является темным пятном. Он прекрасно видит Джерома, в то время как тот не может определиться, какому из «зеркальных Брюсов» смотреть в глаза. Юноша походит к нему ближе, избавляя от этого метания. Оставаясь «mano a mano». Один на один.       Но стоит ему хоть на шаг приблизиться, буквально в миллиметре пролетает пуля. Ну, а чего терять, раз количество мишеней так удобно сократилось? Брюс уверен, что Джером умеет стрелять. Просто сейчас это не то, что ему нужно. Сейчас он хочет припугнуть, а не убить, словно хищная кошка, игрющая со своей жертвой перед тем, как приняться за трапезу. Брюс снова прячется, отступая на более-менее безопасное расстояние.       Здесь открывалась картина борьбы, как могло бы показаться сначала, двух крайностей: прирожденного героя и прирожденного антагониста. Они и выглядели как две полнейшие противоположности, правда, немного запутавшиеся в собственных образах: Брюс со своим уже частично смазанным макияжем а-ля Пьеро, с черными кудрявыми волосами, в серой одежде, которая с каждым годом становилась все темнее, приближаясь к черному; и Джером, который ярким рыжевато-красным пятном выделялся на фоне всего этого города, поблескивая золотом костюма; с «гримом», который уже было не смыть, с улыбкой, которая в любом случае не могла сойти с губ из-за слишком туго натянутой кожи: кто знает, специально или случайно.       Он уже когда-то говорил «Я заманивал тебя. Ты заплатишь за то, что сотворил». Эти слова и тогда казались какими-то чужими, неизвестно как родившимися в его голове. Сейчас это ощущение лишь усиливалось. — И что же я такое сотворил, коль цена так высока? — надменно откликается Джером на его угрозы. — Скольких людей ты убил? — Брюс старается, чтобы его голос звучал как можно увереннее. — Отвечать вопросом на вопрос… Не самая лучшая привычка, знаешь ли, — тот будто тянет время, хотя, казалось бы, ему сейчас пригодилась бы обратная тактика. — Ты имеешь в виду тех, кого я убил собственными руками или кого велел убить? — Это неважно. Разницы нет. — Какое халатное отношение к делу! — возмущается Джером. — Десяток, два… Кто знает! Спасибо за идею, малыш, нужно будет посчитать на досуге. — И после этого ты еще осмеливаешься спрашивать, что ты сделал?! — Тшш, не горячись. Все они это заслужили, — вкрадчиво и спокойно объясняет тот. — А чем, например, заслужил Альфред? Он лишь защищался от твоих головорезов, набросившихся на него, — не отступает Брюс, которому уже не приходится строить из себя другого человека: он действительно зол и желает отомстить. — О, мелкий склеротик, мы ведь уже говорили об этом! — раздраженно всплескивает руками Джером. — Чего ты докопался вообще? Хочешь героем стать? Неужели до сих пор не выучил урок?       Он уже не раз «портил все веселье» и «хотел стать героем».       Брюс вспоминает его слова. «В Готэме нет героев». Ты прав Джером, он по-прежнему не готов. Он просто отказывается верить, казалось бы, очевидным вещам. — Я просто должен поступить правильно, — наконец находится, что ответить, он.       По-прежнему должен. — Тогда давай так: дам тебе честный шанс, — подозрительно быстро соглашается тот и, усмехаясь каким-то своим мыслям, кладет пистолет на пол, отталкивая его подальше от себя. — …малютка конкистадор, — заканчивает фразу он, озираясь по сторонам и готовясь к атаке с любой стороны. Ну, или почти с любой. — Что за герой набрасывается со спины?! — громко возмущается тот, пытаясь при этом выползти из-под Брюса, который не собирается так легко отпускать. Встать удается, только отпихнув мальчишку ногой, но тот, не растерявшись, тоже быстро переворачивается и встает. Руки в привычном жесте вытягиваются перед собой, готовые и к защите, и к нападению.       Джером хоть и пытается нанести удар первым, но будто бы и не умеет драться; видимо, рука больше привыкла к пистолету, нежели к каким-то самостоятельным действиям.       Брюс действует технично, отключив голову. Тело и без него за долгие месяцы тренировок отлично знает, что делать. Лишь немного непривычно заставлять себя ударять сильнее вместо привычной, слаженной и аккуратной борьбы с Альфредом. Это продолжается до тех пор, пока противник не падает на пол; до тех пор, пока какой-то внутренний импульс не заставляет усесться тому, уже практически беззащитному, на грудь и закончить начатое; до тех пор, пока в голове не начинает пульсировать лишь одна фраза: «Добей».       Удар. Еще один и еще, с каждым разом все сильнее, с какой-то истеричной страстью. Обычно после такого рода действий люди, обессилив, просто падают на бок, зажимаясь в комок и изредка всхлипывая. Но сейчас, видимо, был не совсем тот случай. И он продолжает, даже когда руки начинают скользить из-за крови, и пол с ближайшими зеркалами тоже покрываются красными брызгами. А Джером, делая глоток воздуха между ударами, успевает вставлять «Давай, выпусти пар! Убей!» Он как-то умудряется улыбаться, хоть и кожа неудобно слезает с лица, и тем самым лишь больше пробуждает внутреннего зверя в совсем, как казалось сначала, еще ребенке напротив.       Брюс на секунду останавливается, занеся над ним осколок. Повисает тишина, прерываемая лишь тяжелым хриплым дыханием двух человек. — Чего ты ждешь, Брюс? — Джером по-прежнему продолжает его подбадривать, совсем не думая о том, что загоняет себя в могилу. Уже в который раз за вечер. — Убей, не тяни! Я ведь сделал все это. Я убил Альфреда, я убил того парня над бассейном с пираньями, и того типа на сцене, и прочих, кто попался под руку.       В ответ лишь молчание. Видимо, стоит сделать красную тряпку еще поярче. Например, окунуть ее в кровь. — Соверши правосудие, давай. Я ведь соврал. Я делал это специально, всего лишь ради удовольствия.       Он видит, как сомнение на лице Брюса сменяет вновь разгорающаяся ярость. Это было довольно легко. — Я убил своих родителей, Брюс, — говорить ужасно неудобно, а глаза заливает свежая кровь из только-только поджившей раны — если бы не Брюс, разумеется, — но он продолжает. — Я убил бы и твоих, будь они живы. Жаль, кто-то оказался немного быстрее.       За этими словами следует удар, из-за чего подбородок окончательно съезжает куда-то в сторону, но Брюс не обращает на это ни малейшего внимания. А тот лишь усмехается жалким подобием губ, что еще остались: он все-таки нашел ту точку, самую больную из всех, что были, и умело вонзил туда нож, пускай тот сейчас и валялся где-то в другом конце комнаты. — Спаси невинные жизни, я ведь не исправлюсь, Брюс, я ведь продолжу делать все это. Просто ради веселья! — он снова издает отрывистый смешок, но его прерывает осколок, вошедший глубоко в горло.       Ему, разумеется, уже не привыкать, но все равно хотелось бы какого-то разнообразия. Даже если речь идет о смерти, оно иногда бывает очень кстати.       Последнее, что тот видит — как резко меняется выражение лица мальчишки: с яростно-мстительного на печально-испуганное, когда чужая горячая кровь тяжелыми каплями падает с рук.       Брюс резко садится в кровати, на этот раз откровенно задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Альфред, снова примчавшийся на крик, уже не стоит в дверях, а трясет юношу за плечи, склонившись над ним и пытаясь привести в себя. Первый приступ скоро проходит, разжимая тиски, до того сковывавшие грудную клетку, и избавляя от спазма мышцы, которые сейчас напоминают о себе мелкой непрерывной дрожью во всем теле.       Вдох. Этого нет. Он проснулся.       Выдох. Все в порядке. Он дома. — Господин Брюс, Вам хоть немного получше? — наконец доносится до сознания тревожный голос.       Тот в ответ коротко кивает, не желая пока разговаривать. Первая цель: осмотреть и ощупать собственное тело, чтобы доказать себе, что этого не было. Вот, например, на руках нет крови, уже прогресс. Он касается лица, чтобы проверить, остался ли грим, и с удивлением обнаруживает, что щеки мокры от слез. Он даже облизывает палец, дабы окончательно убедиться. Соленый. Все верно. Брюс снова ощупывает лицо, холодными пальцами касаясь отекших век. Да уж, столько плакать, притом сам того не замечая.       Он коротко усмехается и поднимает глаза на Альфреда. Тот улыбается краем губ. — Вид у Вас не очень, мистер Брюс, — по-доброму комментирует он. — Представляю, — откликается Брюс, который снова слепо разглядывает смятую постель.       Они некоторое время молчат. Может, потому что так нужно, может, потому что обоим требуется переварить информацию, может, Альфред просто ждет, когда тот сам захочет говорить. Этого так и не происходит. — Что случилось? — наконец интересуется он, пропуская все официальные обращения.       Брюс безучастно смотрит на него, а потом медленно произносит: — Я убил его.       Альфред едва сдерживается от глупого вопроса «Кого?» Но в комнате всего двое, и они и без того знают, о ком идет речь.       Альфред действительно волнуется. Он не видел, чтобы Брюс плакал со времен смерти родителей. Он вообще не часто видел такую дикую панику на лицах людей. Он решает осторожно расспросить мальчишку: — А в остальном все было так же? — Да. Только не он меня убил, а я его. — Господин Брюс, но Вы ведь понимаете, что на самом деле все живы.       Тот сдвинул брови к переносице и немного потупился. Уже не совсем понимает. — Да, — неуверенно отвечает он. — Что было хуже: умирать или убивать? — после небольшой паузы спрашивает дворецкий, хоть и догадывается об ответе.       Брюс сначала не понимает, о чем речь, но потом вспоминает и прошлый сон. — Убивать. — Почему?       Он легонько пожимает плечами. — Убивать страшно. Умирать — нет. Альфред улыбается. — Знаю, что это не очень Вас ободрит, но я действительно горжусь Вами после этих слов.       Брюс в ответ кивает, тоже расплываясь в теплой улыбке, хоть и испытывает сейчас совсем обратное.       Сны не могут мешать реальности. Сны не должны ей мешать. Особенно сны о том, что уже произошло. Какой смысл был прокручивать в голове сценарии того, что уже никогда — по крайней мере, он так надеялся — не произойдет? Однако, делая это снова и снова, он не мог сосредоточиться ни на чем другом. Сознание будто предоставляло выбор, давая возможность что-то исправить. Он искал в этом какую-то свою философию, искал знаки и в реальной жизни.       Эти мысли мучили его лишь до следующей ночи, которая все объяснила.       Ночи, которая уверенно подвела черту, сказав, что в своем сне мы не властелины, а вся философия упрощена до одной навязчивой идеи.