Во тьме законов нет

      Удивительное существо человек, привыкающее ко всему, только дай время.       Человек привык к кандалам, уже приросшим к ногам; человек привык к отсутствию конечности, и только лишь на секунду озадачивается, когда зал взрывается от аплодисментов, а вторая рука была бы очень кстати, дабы поддержать этот гомон; человек привык к крикам, ужасному запаху и холоду стен и теперь улыбается очередной шутке сокамерника; человек по привычке желает доброго утра сидящим в комнате и плетется на кухню, уже забыв о словах плачущих родственников «это лишь в твоей голове!» и о том, что живет один; человек слишком привык к тому, кто умер у него на руках, и продолжает каждый день готовить ужин на двоих; человек привык к чужой крови на собственной одежде и устало смотрит на план в конце рабочего дня: двое все еще живы, а ему ведь уже хочется домой; человек привык к горсти таблеток и к обжигающей боли, будящей его по ночам. Человек привык ко всему.       Здесь слишком много драмы, но принцип един для всех. Так и Брюс уже привык каждую ночь просыпаться от ощущения чужой горячей крови, стекающей по рукам. Худший кошмар стал обыденностью, а он в который раз убивал воскресшего, который упорно появлялся на следующую ночь вновь. Он уже знал наизусть все слова и жесты, знал четкую последовательность, знал, что непременно сделает в конце.       Можно было очерстветь к бьющим по больному словам, можно было научиться сдерживать свой гнев, но абсолютно невозможным казалось начать хладнокровно убивать, даже несмотря на такой богатый теперь «опыт».       И потому он все продолжал просыпаться каждую ночь, но уже не крича и не задыхаясь, а лишь облегченно глядя в потолок и судорожно сжимая в руках простыню, пока костяшки пальцев окончательно не белели. Он не плакал, а может, просто уже не обращал внимания. Он уже не рассказывал ничего Альфреду, чтобы лишний раз того не волновать. Хотя дворецкий, к сожалению, и без того все прекрасно понимал. — Как спалось, мистер Брюс? — Доброе утро, Альфред. Как обычно. — Снова?       Тот в ответ молча кивает и проводит рукой по растрепанным волосам. Голова все еще гудит. Делать ничего не хочется. Хочется только спать. Но он отчасти уже боялся ложиться в кровать, с легкой усмешкой сравнивая вечер с утром перед казнью: неизбежность была на лицо. Она рождала главным образом отчаяние. Отчаяние не из страха, а из собственной беспомощности и бесполезности, рождала отчаяние, истощая все жизненные соки, оставляя после себя не человека, а выеденное яйцо.       Он в какой-то момент начал понимать, что это похоже на жуткий замкнутый круг, день сурка, лабиринт без начала и конца, бесконечные грабли. Он не знал, где выйти; не знал чем и разрубить.       А рыжий психопат уже перестал казаться страшным и безжалостным, потому что всегда в конце погибал от чужой руки — от его руки; потому что по-прежнему не боялся, по-прежнему вел какую-то свою игру и по-прежнему ласково улыбался на колкости и весело — на удары.       Не имея возможности менять сценарий событий, Брюсу все же удавалось изменить мысли. Он больше не видел перед собой воплощение машины для убийства, усыпанной блестками и не имеющей и намека на глушитель. Он видел человека, которого хотел убить тогда, но не смог; человека, которого смог убить теперь, но вовсе того не хотел. Человека слишком реалистичного и влиятельного, чтобы оказаться простым сном.       Однажды, как-то абсолютно спонтанно, в очередной раз сидя в кабинете, Брюс разорвал густое молчание, которое сохранялось уже добрых пару дней: — Так уже было.       Нет, он вовсе не хотел об этом говорить. Просто мыслей накопилось слишком много, и теперь они невольно рвались наружу. Он устало выдохнул, поняв, что теперь придется объяснять, как это «так». — О чем Вы, мистер Брюс? — моментально откликнулся Альфред, боясь, что мальчик тут же опять уйдет в себя. — Сны. Когда погибли родители, — он запнулся, поймав себя на том, что почти ни разу не говорил о них вот так открыто после смерти, — все было точно так же.       Альфреду не нужно было лишних объяснений. Он прекрасно помнил, как три года тому назад ночами сидел у кровати, держа за руку безутешного мальчишку, который постоянно просыпался в слезах и утыкался носом ему в плечо. Пальцы еще помнили волосы, которые тогда были куда более кудрявыми, чем сейчас. Он помнил, как тот привык к этим снам, как это стало неотъемлемой частью жизни. И ночами уже никто не плакал и не кричал, а лишь чуть сильнее сжимал в маленькой руке ладонь дворецкого, словно шепча на ухо стыдный секрет: «Все по-прежнему не в порядке». — Да, — наконец кивнул в ответ Альфред. — Ты помнишь, когда все прекратилось? — Полагаю, что Вы и сами помните. — Да. Но я спрашиваю о тебе. — Как мне казалось, — тот немного пожал плечами, — это со временем прошло само. — Нет, Альфред, ты не прав, — Брюс горестно усмехнулся и покачал головой. Первая эмоция за столько дней, если не недель. — Все прекратилось, когда я нашел убийцу, Мэлоуна, помнишь?       Альфред понимал, к чему он ведет. — Хотите сказать, Ваша совесть тогда просто успокоилась, и все встало на свои места?       Брюс недовольно прищурился. — Можно и так сказать. — Так скажите. — Мне нужно встретиться с Джеромом.

***

      Он сидел, нервно заламывая пальцы и опустив голову, хоть это и было место, где Брюсу Уэйну никто не удивлялся, где им никто не восхищался, где люди просто проходили мимо, и лишь немногие понимали фуражку в приветственном жесте, но тут же возвращались к собственным делам. Ему безумно нравилось смотреть на эту вечно кипевшую, в отличие от своей собственной, жизнь. Он задумался о том, сможет ли когда-то прочувствовать это на себе, будучи с рождения на руководящей должности. А это означало быть всегда в одиночку; быть выше других, а значит, быть отдельно от них. Этого он совсем не хотел. Он не хотел быть выше. Он хотел быть как все.       Дверь — к сожалению или к счастью — прекрасно изолировала звук. Он и не пытался прислушиваться: и без того знал, что все получится, однако все равно ощущал какое-то внутреннее беспокойство. Играть на дружбе и жалости Альфреда, играть на совести Джима Гордона. С каких это пор ты стал таким манипулятором, Брюс? Он находил себе оправдание в том, что еще ничего плохого не случилось по его вине, еще никто не пострадал. Он считал, что такая вероятность вовсе близится к нулю, а от того любопытство и азарт лишь росли, устранив перед собой последние границы сознания.       Все должно было получиться. Здесь был расчет, хоть он и тщетно пытался себя убедить, что это не так.

***

      Детектив уже не помнил, когда в последний раз с кем-то спокойно говорил у себя в кабинете, а не стоял в комнате, больше похожей на металлический коробок, склонившись над человеком в наручниках и едва контролируя себя, чтобы не нанести удар.       Это были чуть ли не единственные люди, ради которых он бросал все и пытался помочь, насколько это было в его силах. Джим Гордон явно не был телохранителем, уже давно не был и должником. Джима Гордона в целом не просили об этом. Но он, будучи абсолютно чужим человеком, по-прежнему чувствовал ответственность за этого мальчишку, которого когда-то страшным вечером пытался утешить в его горе; мальчишку, который теперь, пойдя через все, становился мужчиной. — Как Вы там в начале сказали? Полное безумие? Знайте, так и есть, — Гордон нервно постукивал карандашом по столу, внимательно слушая сидящего напротив Альфреда. — Будто я спорю! — всплеснул руками тот. — Но, детектив Гордон, всякое безумие имеет почву, пускай и где-то глубоко. Я просто боюсь за него, только и всего. — Вы уверены, что такая паника обоснована? — Абсолютно. Он и сам заметил, что все идет по одной схеме. Так же, как было после убийства мистера и миссис Уэйн, да покоятся они с миром, — он почему-то начал говорить тише. — Я помню. Это было тяжело для всех нас. — Но кошмары — это еще мелочи, все можно перетерпеть, — продолжал Альфред. — Я не хочу, чтобы он снова причинял себе боль, не хочу снова снимать его с крыши небоскреба, не хочу, чтобы он сошел с ума. Не успокойся он тогда после встречи с Мэлоуном, кто знает, что было бы дальше. — Ничего хорошего, — Джим покачал головой. Ответа не последовало, ибо любой ответ уже являлся бы и без того очевидным. Гордон нарушил повисшее молчание: — Вы уверены, что другого выхода нет? — Я не знаю. Но этот — единственный, что мы знаем. И он уже однажды сработал, — с ноткой отчаяния в голосе ответил Альфред. — И то верно. Я попытаюсь договориться. Кажется, после побега Стрэнджа с его «экспериментами» в Аркхэме появился адекватный директор. — Это ненадолго. Благодарю, детектив Гордон. Не знаю, что бы мы делали без Вас. — Не стоит, — отмахнулся Джим. — Главное, чтобы все не закончилось так же, как с Мэлоуном. — Вы только при мистере Уэйне этого не говорите, — едва заметно усмехнулся Альфред. — Не буду. Но ведь выстрелить себе в висок — вполне в стиле Валески. — В таком случае я бы не стал ему препятствовать. — И то верно — все равно ведь воскреснет.