Во тьме законов нет

      Уже слишком привычные действия, чтобы сделать что-то неправильно.       При том, что понятия «правильности» и «неправильности» были здесь абсолютно неуместны, словно в попытках впихнуть квадратную картину в круглую рамку. Это еще больше приводило в замешательство и без того запутавшегося в себе в последние несколько недель человека, который так привык четко делить все на хорошее и плохое, руководствуясь элементарными заповедями нравственности, которые прививаются каждому еще в раннем детстве. Это хорошо, Брюс, а это плохо. Так нужно делать, потому что это полезно, это правильно. А так делать нельзя, Брюс. Почему? Неважно, просто запомни, что нельзя.       Как жаль, что это больше не работало. Как жаль, что все больше не делилось так легко и без остатка.       Он давно знает все по секундам. Что и когда говорить, куда и под каким углом бить. Только вот былая слепая ярость уже заметает последние следы, оставляя только немного спутанные мысли да вечные попытки обрести контроль, которые, как ни странно, в конце концов увенчиваются успехом.       Не слушать чужих слов, а потому почти не слышать. Как же глупо было верить иллюзии собственного разума, принимая ее за реального человека, когда-то было лишь олицетворением глубинных страхов, которые он все никак не решался признать.       Этот человек был другим. Брюс все еще не мог понять, что в этой встрече так переменило его отношение, а потому просто напоминал себе, что в первую очередь это был человек, не заслуживший так глупо умереть дважды. На самом деле, он считал, что этого не заслуживает никто, но что в этом городе подчинялось законам, будь то обычные, природные, а у ж тем более нравственные?       Если есть в этом мире такая штука, как фортуна, то это именно она наконец повернулась к нему, помогая наконец разуму взять верх над телом, в нужный момент остановив уже занесенную в роковом жесте руку; в нужный момент заставив отвлечься на собственное отражение в зеркале, настолько выделяющееся в этой светлой комнате и легко приметное боковым зрением; подарив наконец возможность выдохнуть, разжимая побелевшие, скользкие от крови пальцы на злосчастном стекле. Он впервые за столь долгое время осознанно смотрел в собственные глаза напротив, напоминая себе о том, кто он такой. Он медленно перевел взгляд на того, кому, похоже, совсем не пришлась по душе его нерешительность, которая стоила ему стольких сил и теперь внушала только гордость за себя самого. Рука, казалось, уже окаменела в этом положении, а действие, занимавшее раньше всего секунду, теперь растягивалось в минуты, словно образуя временной континуум. Он снова смотрит на него, дрожащего и уже мало похожего на человека, а в потускневших глазах все еще ясно читается мольба: «Да покончи ты уже с этим». Но Брюс, скользнув взглядом чуть ниже, замечает на шее старый шрам от того же ранения. Шрам, когда-то забравший у того жизнь. Брюсу хочется смеяться от мысли о том, что кто-то уже проложил ему путь: пособие для начинающего убийцы — «бить вот сюда». Он больше не может это сделать. Не может сделать того, что уже делал пару десятков раз. Не может просто опустить руку. Не хочет больше чувствовать чужую кровь на коже и не хочет видеть багровое пятно, с каждой секундой увеличивающееся в диаметре, растекаясь по полу.       Впервые за долгое время он чувствует себя собой, когда, наконец, по собственной воле может разжать пальцы, с гулким звоном роняя осколок, которому в этот раз так и не суждено было исполнить свое предназначение. Джером сдавленно смеется. Его мимике можно было позавидовать, даже когда лицо уже фактически существовало отдельно от него. Иному это могло показаться жутким, но Брюс просто молча глядел на него и все никак не мог поверить в то, что это конец, и оба они сейчас живы. Он искренне надеялся, что это смех облегчения после минувшей угрозы, а не победоносная ухмылка от выигранного пари, которое никто из них не огласил, но каждый прекрасно знал условия и свою роль.       Обманывать самого себя — это уже стало отдельным хобби, Брюс.       Он встает, слегка дотронувшись до его груди в узорчатом камзоле, скорее чтобы убедиться, что она действительно вздымается от прерывистого дыхания, чтобы ощутить под пальцами пускай неравномерное, но биение все-таки живого сердца, а не чтобы просто таким образом помочь себе встать. Ноги предательски подкашиваются, заставляя неловко спотыкаться на ровном месте. Он и сам почему-то не хочет уходить, но любое любопытство чревато последствиями. Однако, два раненых, изнуренных зверя никогда не бросаются снова в атаку. Они просто молча смотрят друг на друга. Один глядит с облегчением от того, что все кончилось, и едва заметной ноткой презрения, неловко стягивает рукава свитера чуть ниже, чтобы скрыть размазавшуюся кровь и раны от скоб на дрожащих руках, и случайно трет накрашенный глаз, который моментально начинает неприятно щипать. Другой — с ликованием и издевкой, вовсе, казалось, несвойственной тому, кто только что был на волос от смерти, немного придерживает сползающее лицо, при этом сохраняя болезненную улыбку на губах, и все никак не может восстановить хриплое дыхание.       Теперь он знает слабое место мальчишки. Это — он сам.       Впервые за многие недели проснуться не в холодном поту, не дрожа всем телом, не задыхаясь и не думая о ночи, как о вечном приговоре. Он провел руками по голове, приглаживая растрепавшиеся волосы, которые были точно такими же кучерявыми, как и в детстве, но мало кто это видел теперь под слоем геля.       Он поступил правильно. — Как спалось, мистер Брюс? — произнес дежурную фразу Альфред. Если быть точнее, она раньше была таковой. Сейчас же в эти простые слова вкладывался совсем другой смысл, в них читалось плохо скрытое беспокойство. Он поставил перед ним чашку с ароматным чаем, который всегда был слишком горячим, но Брюс никогда не скажет ему об этом, в тысячный раз обжигая язык и просто с улыбкой шепча «Спасибо». — Теперь все правильно, — ответил, кивнув, тот абсолютно невпопад, как могло показаться сначала. Но сейчас эта фраза была понятна без прочих уточнений. Как же все зависит от контекста, поду-мать только. Ничего нельзя сказать, пока не увидишь картину целиком. — В том смысле, как было на самом деле? — Да.       Повисла тишина, неловкой которую уже давно никто не считал. Альфред немного замялся, но все же спросил: — О чем Вы говорили с ним? — Да если б говорил, — горько усмехнулся Брюс, — кое-кто дорвался до общения с людьми, и его было не заткнуть. — Вон оно что… — А еще он считает меня убийцей. — С чего это? — возмутился Альфред. — Мистер Брюс, я ведь до сих пор за Вас убиваю комаров! — Одно дело комары, а другое — люди, — можно было бы и посмеяться, но сейчас мысли шли совсем в другом направлении. — Я ведь чуть не убил и его, и Мэлоуна тогда. Так что вполне все основания, — он пожал губы и в растерянности развел руками. Было видно, что эта фраза далась ему с трудом. — Но не убили ведь. — «Почти убийца», — скорее самому себе, чем кому-то; так тихо, что вряд ли даже сидевший рядом Альфред вряд ли мог расслышать. — Я ходил по краю пропасти. — А склониться в любую сторону так удивительно легко… — непринужденно продолжил Альфред, который сам не понимал, когда так досконально успел изучить мышление подростков. — Именно! Выходит, Джером прав? — он немного запнулся на его имени, сам не понимая, почему.       Наверно, потому что просто «он», не подразумевающее пояснения, или различные вариации «сумасшедший» из уст Альфреда были уже куда привычнее. Наверно, потому что это имя уже успело стать чем-то вроде «Того-Кого-Нельзя-Называть» во всем известном мире: уже никто не помнил, почему называть его нельзя, но и перечить никто не решался. — Нет, мистер Брюс, не прав, — проговорил уверенно Альфред. Он резко стал серьезнее и придвинулся ближе, заглядывая ему в глаза. — Вы ведь даже не сделали этого, но все равно беспокоитесь. Это называется совесть. И, если уж на то пошло, Вашей единственной целью была справедливость. В одном случае для себя, а в последнем — и вовсе больше для окружающих. Я прав?       Брюс неуверенно кивнул в ответ. — И, наконец, Вы смогли сдержать свой гнев. Все еще утверждаете, что он прав? — Просто… Я уже не знаю. Не представляешь, сколько раз я об этом думал. — Полагаю, уже впору исчислять в часах, а не в разах, — едва заметно усмехнулся Альфред. Нет, он вовсе не считал это глупостью или пустым поводом для беспокойства; он просто был рад, что с ним делились; что к нему приходили за помощью, а не просто грозили увольнением или посылали просто «заварить чай»; он был рад чувствовать себя нужным. — Может. Иногда мне кажется, что я просто беру оправдания из воздуха, просто вру сам себе, — Брюс замялся, прекрасно понимая, что все остальное уже будет лишним, но кто-то ведь тянул за язык. — А он честен.       Альфред фыркнул и резко выпрямился. — Это в каком же месте? — Во всех, — он поймал себя на том, насколько по-детски глупо прозвучал ответ, но все же продол-жил. — Ему просто нечего скрывать. Не от меня, не от самого себя. Просто подумай, кто бы мне еще это в глаза сказал? — Тот, кто вот так без лишних прелюдий подошел и объявил «Брюс Уэйн, я вернулся, чтобы убить тебя». Он безумец, господин Брюс, и по совместительству несостоявшийся шоумен. Все это весьма в его стиле и не имеет под собой смысла. Не копайте так глубоко, — возразил Альфред.       Брюс опустил голову, зарываясь пальцами в собственные волосы, которые он с утра так и не удосужился расчесать. Казалось, проблема решена, но он все равно не мог думать ни о чем другом. — Если он лишь безумец, — все еще не поднимая головы, и снова слишком тихо для чужих ушей, — то почему столько людей идут за ним? И тогда, и сейчас… — Вы главное не идите. Этот недолиберал еще не сделал ничего хорошего.       Но он на самом деле открывал им глаза.       В этом мертвом, разгромленном участке, среди израненных тел, обрушенных люстр и сломанной мебели, лишь один человек продолжал улыбаться и разглагольствовать, перекрикивая жалобный вой сирен вдалеке. — Мы пришли нести слова мудрости и надежды!.. — с почти ласковой улыбкой и, казалось бы, благими намерениями, если бы не обстановка, которая в данном случае решала столь много, превращающая речь, достойную инспиратора, в бредни обыкновенного психопата.       Шумные вздохи на заднем плане хватающегося за жизнь человека. Какое счастье было бы это слышать, окажись рядом спасатели. Какая жалость, что все обернулось лишь коротким выстрелом, добавляющим еще одну душу к этой свежей братской могиле. Убивать отшучиваясь, убивать мимоходом, убивать так легко и непринужденно, лишь короткой искрой ярости в глазах выдавая свою истинную сущность. — Вы все пленники, — теперь уже слишком близко к камере, заглушая слова собственным чуть сбившимся дыханием. Но зритель был превыше всего; зритель должен невольно отстраниться от экрана, лишь бы не быть к нему столь близко, не чувствовать запаха крови, не ежиться от мурашек, пробегающих по спине. — Этот ваш здравый смысл — не более, чем клетка в ваших умах, мешающая понять, что вы всего лишь шестеренки в гигантском нелепом механизме, — он знает, о чем говорит; он знает, как говорит. Это уже начинает действовать словно гипноз, ведь непризнанный талант — уметь заставить любой абсурд звучать убедительно. — Проснитесь! — и снова отшатнитесь от экрана с чувством страха и странного восхищения одновременно. — Зачем быть шестеренкой? Освободитесь, как мы! — как я — беззвучно дополняла самодовольная улыбка. — И главное — улыбайтесь! — уже давясь своим фирменным и столь заразительным смехом, смешивающимся с нарастающим визгом сирен.       Заставляя сотни засмеяться в ответ. — Но он говорил правду. Просто никто не решался до этого пойти вот так наперекор всем законам, десятилетиями правившими этим городом. Потому это все и считают чистыми безумием. — В таком случае все сумасшедшие заведомо честны, — ответил Альфред, небрежно пожав плечами. — Не путайте причину и следствие, господин Брюс.       Это похоже на чертово дежавю, но кто бы мог подумать, что оно может быть столь приятным. — Должен сказать, смерть — это просто… скука, — слово подобрать удивительно легко, потому что ему львиная доля вещей в этом мире кажутся просто… скучными. Но драматическая пауза — это ведь святое. — Но вот вернуться, — эта улыбка выглядит почти дружелюбной, если это слово вообще применимо к человеку с парой десятков скоб загнанных под кожу и криво растягивающих мертвые губы, — было здорово. — Смерть вообще кардинально меняет твой взгляд на жизнь, — его невероятно забавляли собственные шутки, но нужно было уже переходить к делу. Лучше ведь один раз увидеть, чем сто раз услышать? И потому Джером Валеска не только расскажет, но и покажет! — И я хочу, чтобы вы это ощутили. — Итак, Готэм, во тьме законов нет, — не упуская возможности продемонстрировать очередной дешевый трюк, он играет с огнем — простите, с обычной зажигалкой, на самом деле — который так подходит к волосам, найдя в этом человеке родственную душу со свойственным теплом и яркостью. — Поступайте, как нравится. Убивайте, кого хочется.       Если бы он только знал, сколько людей — причем вполне нормальных — сейчас просто молча и завороженно смотрели на него. Он бы счел это победой. Он бы рассмеялся. Ему бы понравилось. — И когда придет утро, вы все тоже, — шальной огонек наконец находит свое истинное предназначение, яркой искрой сбегая вниз по фитилю, — переродитесь. Уходит с гулким, уже знаменитым смехом; уходит, погружая город во тьму. Уходит, чтобы поскорее попасть к нему. — А чего вы его так защищаете? — спросил Альфред, намеренно перебивая, а может, просто не услышав неуверенное «но» в ответ на свою предыдущую фразу. — Я не защищаю, — быстро ответил Брюс, думая о том, что и шоумен, и либерал из него выходил как раз таки неплохой.