Во тьме законов нет

      Ночь снова спускается босыми ногами по мраморной лестнице, в этот раз куда настойчивее устраиваясь рядом и крепко обнимая за плечи, заставляя чуть чаще делать короткие вздохи. Похоже, в этот раз она не собирается так быстро заканчиваться, так быстро отпускать его.       Ночь приходит каждый раз, чтобы вырвать новый клок и без того из трещащего по швам и потрепанного маленького мира. Его маленького мира. Мира, который еще так часто менялся, так наивно играл красками, так свято верил чужим словам и так легко загорался лишь от маленькой искры.       Еще одна ночь — еще один ему самому неизвестный страх, столь долгое время прятавшийся где-то в туманных чащах души. Еще одна ночь — еще одна обрушенная колонна в фундаменте моральных устоев. Еще одна ночь — еще одна дорога в никуда, еще одна загадка, которую ему не под силу решить.       Рассвет наступит не скоро. Спи, Брюс.       Еще одно из самых светлых воспоминаний превращалось в кошмар, от которого у него никогда не получалось очнуться. Он помнил те редкие дни на летних каникулах, когда родителям с трудом удавалось выкроить пару дней на поездку в парк аттракционов. Помнил, как всегда тащил смеющуюся маму к каруселям, стараясь не смотреть на дом с приведениями — уж больно жуткое местечко. Помнил, как ждал десятилетия, только чтобы наконец покататься на американских горках, поспорив с папой на то, что не будет кричать и держать его за руку, а потом еще неделю дуясь на самого себя за проигранное пари. Помнил сахарную вату, которая жутко неприятно липла к рукам, но что поделать — из нее ведь выходила такая прекрасная борода! Помнил маленькие карточки из фотобудок, которые теперь валялись где-то в столе, просто потому что он до сих пор не мог найти в себе силы, чтобы разобраться со всеми этими вещами.       Теперь все было по-другому. Теперь огни каруселей — единственные огни в городе этой ночью — резали глаза, а от навязчивой, чересчур громкой музыки хотелось заткнуть уши. Теперь воздух дрожал не от светлого смеха детей, а от смеха сумасшедших садистов и от вскриков — для некоторых даже последних — их несчастных жертв. Теперь он не сжимал родные женские пальцы, теперь он поддавался чужой руке, позволяя до омерзения ласково притягивать себя поближе, но не решаясь вырваться благодаря лишь инстинкту самосохранения. — У этого безумия есть цель? — неожиданно спокойно для самого себя спрашивает он. Он не знает, почему решается заговорить первым. Наверно, Джером из тех людей, с кем лучше избегать неловкого молчания. Особенно, когда ты так близко. — Эти люди не цели искали, а оправдания, — тут же пускается в рассуждения он, иллюстрируя все примерами. — Все они ждали, чтобы кто-то сказал: «Дерзайте!» — он наконец отпускает Брюса, но только для того, чтобы подойти еще ближе и посмотреть в глаза, понижая голос почти до шепота, будто действительно говорит о чем-то чрезвычайно важном. — Убейте их. Кому есть дело? — выдерживает паузу, хоть и не ожидает ответа, и, наконец, произносит как самую простую истину: — Никому. — О, обожаю эту игру! — уже восклицает старый добрый Джером, который не может думать о чем-то одном больше минуты.       Что-то сжимается внутри, когда беззащитный мужчина наверху начинает кричать. Что-то заставляет холодно отреагировать, не узнавая собственный голос: — Ты за это заплатишь. — Сомневаюсь, — долетает насмешливый ответ. — Пара десятков зомбированных психов не смогут удержать город. — Естественно. — Тогда в чем смысл?       Молодец, Брюс Уэйн. Ты уже второй раз за вечер мастерски оттягиваешь время. Жаль, что в итоге безрезультатно.       А смысл в том, что заставить других показать свои сущности можно только выключив свет, погрузив во тьму город, который, казалось, был соткан из нее; отменив все законы на одну ночь там, где мало кто точно мог сказать, что есть закон.       Темнота будит всех тех, кто прятался за дверью, тайно мечтая о возмездии. Знаешь ли ты, сколько людей положили жизни на то, чтобы хоть на шаг приблизиться к вершине? А ты все никак не можешь спуститься оттуда, Брюс Уэйн, потому что склон слишком крут. Вовсе не сноб, далеко не позер, совсем не гордец; человек, не снявший в эту ночь маску, потому что никогда ее не надевал, просто невероятно везучий — в кавычках и без одновременно.       Спустись к нам, Брюс Уэйн. Иди, побегай по крышам с дворжняжкой, поиграй на выживание с тем, для кого это вовсе не игра; ступай, разберись со всем сам, почувствуй себя другим человеком, взяв в руки оружие; давай, опустись до безумца, придя поговорить с ним.       Его голос звучит невероятно надменно — хотя и эта черта уже становится привычной, а размеренные шаги вновь стремительно сокращают расстояние. Теперь становится слишком опасно действовать на нервы, да, Брюс? Так продолжай! — Ты ошибаешься, — а ты не с тем ввязываешься в спор, Брюс. — В Готэме есть добрые люди, — вспоминая детектива, который так отчаянно пытался сдержать обещание. Вспоминая родителей, вспоминая Альфреда и едва удерживаясь от того, чтобы не дополнить: «Только многие из них мертвы».       Снова услышать сиплый раскатистый смех, уже больше не заставляющий дрожь пробирать тело. Смех, куда лучше излагавший мысли, чем речь. Смех, который он каким-то неведомым образом выучился понимать. Смех, который раньше был куда ярче и живей, но смерть, как известно, имеет свойство обесцвечивать абсолютно все на своем пути. Неужели она забрала и твою негасимую искру, Джером? Нет, нет, невозможно. — Например? — и снова издевка. — Овечки, запершиеся дома и дрожащие под кроватями?       Он несколькими сантиметрами выше, но все же всегда немного наклоняется, чтобы быть на одном уровне; чтобы не просто смотреть в глаза — чтобы прожигать. Брюс опускает взгляд, но лишь на секунду, чтобы немного прояснить мысли.       Близко. Он читает в глазах напортив немой вопрос, со странным чувством осознавая, что они того же цвета, что и его собственные — лишь чуть светлее в свете слепящих ламп. Что с тобой не так, единственный зритель, который инстинктивно не отшатнулся назад? Почему ты больше не боишься, Брюс?       Еще ближе, сокращая расстояние между лицами до считанных сантиметров, однако все еще слишком далеко, чтобы почувствовать чужое дыхание, уносимое легкими порывами ветра. Какое упущение. Хотя, всему свое время, как говорится. — Признай, малыш, — все еще по-отцовски снисходительно. Брюс с трудом удерживается от удара или хотя бы ответной колкости при звуке очередного ласкового прозвища. — В Готэме нет героев.       Ребенок внутри отчаянно протестует, обиженно выпаливая: «Это мы еще посмотрим!» Кто же его спасет, если не те самые герои? Но когда один человек снова оказывается на волоске от смерти, из груди бездумно вырываются совсем другие слова: — Хочешь кого-нибудь убить? Я прямо здесь! — Какой-то ты скучный, Брюс, — одно легкое движение — пол проваливается, одна секунда — и вода окрашивается в ярко-красный. Волосок оборвался.       Убивать отшучиваясь, убивать мимоходом, убивать так легко и непринужденно. Так же, как и пару лет назад. — Не ревнуй, Брюси, и до тебя очередь дойдет, — Джером довольно скалится. — Ты сам хотел, чтобы твое убийство было громким. Это, — он указывает на бассейн за спиной с водой, бурлящей от количества — теперь уже сытых — рыб, — это слишком тихо для тебя, поверь.       Ничто в этом мире не заслуживает столь долгого внимания Джерома Валески. Он принимается подправлять уже частично гниющую кожу, которая даже с таким количеством скоб не желает хорошо держаться. Еще одна пара острых металлических зубов — он давно уже сбился со счету, сколько их всего — впивается глубоко в кожу, тупой болью отдаваясь в голове. Можно ли назваться боль болью, если к ней привык? Наверняка нет, однако ты все еще немного морщишься. Мальчишка будто читает мысли: — Больно было? — Не особо. Попробуй.       Джером подходит и, быстро хватая его за руку и оголяя запястье, всаживает в кожу скобу. Брюс лишь на секунду зажмуривает глаза, даже толком не успев понять, что произошло.       Джерома действительно сложно удивить чем-либо, но столь наглое равнодушие!.. Не прощают.       Он чуть наклоняется, уже меняясь в лице, и за первой скобой в кожу впивается вторая. Брюс, шумно выдыхая, все же снова уверенно поднимает на него глаза. Мелкий мазохист. Джером на несколько секунд замирает, словно спрашивая, стоит ли продолжать. Слишком надменное для такой ситуации лицо напротив ясно отвечает, что стоит.       Третья. Намеренно чуть сильнее, желая причинить еще большую боль. Сколько бы ты ни строил из себя героя, а он-то прекрасно знает, с какой обжигающей болью металл разрывает тонкую фарфоровую кожу.       Брюс не кричит. Вообще не издает ни звука: лишь еще выше вскидывает острый подбородок. Зрачки расширяются, а дыхание сбивается. Он помнит, что было не так; он знает, что это сон. Но больно-то, черт возьми, совсем по-настоящему.       Джером уже немного подрагивает от разливающейся по телу мелкими искрами злости — он не любит, когда его обыгрывают — и разгорается уже каким-то новым азартом. Холодное ржавое железо скользит выше по худому запястью и с наслаждением снова вгрызается в мягкую ткань. Уже в четвертый раз. Уэйн недовольно шипит, прикусывая губу, но голову опускать не собирается. — Ты сам напросился, малыш, — Джером расплывается в самодовольной улыбке: мальчишки в любом случае надолго не хватит.       Сколько ты еще выдержишь, герой? Одну, две? Дерзай!       Пятая и шестая идут друг за другом, усложняя задачу и заставляя едва слышно простонать, прокусывая губу до крови. Он начинает больше походить на забитое животное, исподлобья злобно косящееся на своего мучителя, который теперь и вовсе заливисто смеялся. Ему явно пришлась по вкусу такая игра.       Джером наклоняется к его уху, почти касаясь губами щеки — абсолютно намеренно — уже второй раз за вечер, заставляя того еще больше ощетиниться. — Никогда не стоит так высоко задирать нос, когда играешь на выбывание, — мягким шепотом, что-бы слышать мог только он.       Джером празднует победу, но ведь никто еще не говорил о конце. Никто еще не сдавался и про-сил остановиться. Мальчишка, немного переведя дыхание, продолжает с вызовом смотреть на него, даже и не думая выдернуть руку из уже ослабшей хватки. — О! Ну что ж, раз тебе так понравилось, — усмехается Джером, вновь — путь и с некоторым колебанием — занося степлер, — или просто хочешь счастливое число? Какой принципиальный.       Еще пара шипов входит на пару миллиметров в плоть, заставляя полувздох-полукрик вырваться из груди. Тонкие пальцы судорожно хватают Джерома за руку, будто умоляя наконец остановиться, но Брюс по-прежнему молчит. — Да не держись ты так, я и не собирался тебя отпускать, — долетает очередной саркастичный комментарий, а теплая рука чуть крепче — но совсем не больно — сжимает запястье, размазывая две тонкие струйки стекающей крови.       Восьмая — неожиданная, а потому чуть менее болезненная. Он никогда не боялся ни крови, ни боли, но земля почему-то уверенно начинает плыть из-под ног, заставляя чуть ли повалиться на руки своему садисту, но, качнувшись, ему все-таки удается устоять. — Такой смелый, — степлер снова щелкает, но впустую. — И такой глупый. Гляди-ка, всю обойму на тебя спустил, — Джером недовольно цыкает, а Брюс наконец вырывает руку, прижимая к груди. Нет, уже не больно. Просто запоздавшая реакция. — Ну что ты, посмотри на меня, — Джером берет его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — В твоей руке их всего восемь, а в моем лице — пара десятков.       Он притягивает Брюса к себе настолько, что два дыхания сливаются в одно; настолько, что тот может разглядеть бледную россыпь веснушек на коже. — Я выиграл.       Брюс больше не проводит ладонями по влажным щекам и давно не кричит, просыпаясь, хоть ничего и не меняется. Солнце, нагло пробивающееся сквозь тяжелые бархатные портьеры, светит прямо в глаза, заставляя жмуриться. Так радоваться солнцу, так радоваться простой возможности открыть глаза и вдохнуть может только тот, кто смертельно болен; тот, каждый день для которого — последний. Или тот, кто так полюбил просыпаться, потому что отдал бы все, чтобы больше не спать; тот, каждый день для которого — первый.       Лишь в первые секунды пробуждения можно заметить панику в глазах, черных от расширенных зрачков, и пальцы, быстро скользящие, ощупывая собственные запястья на предмет металла и запекшейся крови. Разумеется, на теле нет ровным счетом ничего. Разумеется, этого всего вообще никогда не было. Но в сознании открывается еще одна маленькая дверь, за которой скрывается он сам — или двойник? Это уже никто не мог отличить. Лишь неестественная, чужая — не его — улыбка на губах выдавала демона, которого он сам так прозвал, уверяя себя, что на самом деле все именно так и есть. Маленькая дверь, которая уже открыта. Маленькая дверь, за которой лишь темнота, за которой лишь непризнанный страх — страх того, чего нет.

***

      Он чувствует, что скоро начнет заходить в участок чаще, чем домой. Шагает, уже почти вслепую находя путь к нужному кабинету. Но, сколько ты не опускай глаза, Брюс Уэйн, как быстро ты не иди, сколько не прячь лицо, задирая воротник пальто, здесь тебя все равно знают слишком хорошо. Знают как богатенького мальчика, у которого есть абсолютно все, кроме того, что никогда не купишь за деньги — семьи; знают и продолжают нагло пялиться, задавая немой вопрос «Кого же еще ты потерял, Брюс Уэйн, раз снова наведываешься сюда?». Вопрос, на который он и сам вряд ли сможет ответить.       Он, пару раз тихо постучав, открыл знакомую дверь и неуверенно вошел. — Детектив Гордон? Могу я?..       Извечная вежливость, которая всегда удивляла окружающих. Казалось, будто бы его били все детство, не скажи он лишний раз «спасибо», «пожалуйста», «да, сэр», «не разрешите ли?..», но так лишь казалось, и от того было еще больше не по себе. — Здравствуй. Конечно.       Он по обыкновению сосредоточенно копался в каких-то бумажках, видимо, уже готовясь уходить на очередной вызов, но все же приостановился, подняв взгляд на гостя. Последний раз Брюс приходил в участок в одиночку года этак три назад. Значит, дело определенно стоило внимания.       Брюс слабо улыбнулся и подошел к столу. Он начал издалека, будто бы оправдываясь, то ли чувствуя вину за какого-то другого человека, то ли извиняясь за то, чего еще даже не сделал. — Давай ближе к делу. Я смогу помочь? — не выдержал Джим.       Тот моментально потупился, начав нервно заламывать пальцы. — Мне нужно снова попасть в Аркхэм, — выпалил он и посмотрел на детектива. — Зачем тебе это? — Я учусь побеждать страх.       Ты кажешься таким взрослым Брюс. Ты и сам веришь в то, что стал теперь другим человеком, что изменился внутри и снаружи. Но детектив Гордон помнит, как больше трех лет тому назад сидел рядом с тобой, настроившись на серьезный разговор, хоть и совсем не знал, что следует сказать. Просто потому что его попросили; просто потому что Альфред уже не спал ночами, высчитывая следующий ход отчаявшегося глупого ребенка; потому что снимать кого-то с края крыши не должно становиться обыденностью; потому что, что уж таить, и сам начинал бояться за мальчишку. — Зачем ты забрался на крышу? — можно начать с самого очевидного и простого. Хотя что сейчас вообще можно было назвать простым? — Я учусь побеждать страх, — ответил тот, едва заметно пожав плечами и отрешенно разглядывая свежую царапину над бровью детектива. — Брюс, пойми, — специально зовет он его по имени, чтобы хоть немного сконцентрировать чужое внимание на себе. — Страх не нужно побеждать. Он подсказывает, где границы. Страх — это хорошо. — То есть быть трусом тоже хорошо? — невинно интересуется тот, но ответа не получает. Никто не может называть точный ответ. — Страх подсказывает, где границы, Брюс. Он необходим.       Ты-то знаешь, что такое стоять на краю, ты видел границу своими глазами, Брюс. Тебе ли это все рассказывать. — Но я не хочу быть трусом. Это делает нас беззащитными, — он опустил глаза, рассматривая собственные руки, — слабыми. — Разочарую тебя, — Гордон улыбнулся краем губ — похоже, в этот раз получается получше, — это делает нас всего-навсего людьми.       Брюс не согласен. Он не понимает, просто не хочет понимать. И он не выиграет в этом споре. — Я знаю, где граница, детектив Гордон, — он нервно сглатывает, поправляя высокий воротник, и поднимает глаза на собеседника, — но я не могу просто оставить это. Мне нужно разобраться, и для этого мне нужен Джером. — …«рука об руку». Вместе. Наверно, нам стоит еще раз разобраться с этим mano a mano, Брюс.       Джим устало протер лицо руками. — Просто помни, что мы все доверяем тебе, ладно? Сумей вовремя остановиться.       Брюс кивнул и, больше не произнося ни слова, пожал детективу руку и вышел.       Гордон наконец выдохнул, оставшись один. — Сначала это глупое самобичевание, теперь классический стокгольмский синдром, — прошептал он себе под нос. — Умей вовремя остановиться, Брюс. Умей остановиться.