Во тьме законов нет

      Как ни странно, он с первого раза как-то умудрился запомнить дорогу и даже номер камеры, но все равно послушно следовал за смотрителем. Тот, видимо, не проявлял особой удрученности по поводу своей специфической работы; наоборот, пружинистой походкой преодолевая коридоры, он то крутил связку ключей и что-то насвистывал, то недовольно цыкал при виде очередной мигающей лампочки. Брюс уже невольно начал додумывать судьбу этому необычному, совсем не подходящему такому месту человеку, как боковым зрением он заметил знакомую рыжую шевелюру.       Добрались.       Его тоже уже узнали и теперь кричали из камеры: — Брюс Уэйн! Смотри, Брюс Уэйн пришел ко мне во второй раз! Слышишь, ко мне, не к тебе! — смеялся он и показывал пальцем на охранника, которому по-прежнему удавалось сохранять невозмутимое выражение лица — видать, обычное дело. — Тебя оказалось проще заинтриговать, чем я думал, — обратился Джером уже непосредственно к гостю. — Его что, до сих пор изолируют от других? — спросил Брюс. — А ты думал, что-то изменится? — усмехнулся мужчина. — Ну, за хорошее поведение, так сказать. — Уэйн! Я тебе что, собака? — тут же громко запротестовал Валеска. — Хорошее поведение, господи, — уже тише пробурчал он и закатил глаза, отворачиваясь к стене. — Вот видите. Здесь нет такого понятия, как «исправление». И никакой награды за это соответственно также не полагается, — пожал плечами охранник. — Но некоторым ведь дают справку, выпускают отсюда… — Хочешь забрать меня отсюда? — сразу вновь заинтересовался Джером и заливисто рассмеялся, получив в ответ лишь испепеляющий взгляд. — Лишь иллюзия, которая создается посредством промывки мозгов. Это редко когда оставляет в человеке личность, — пояснил, поморщившись и явно не одобряя, смотритель. — Тогда лучше оставь меня тут, — вновь встрял Джером. — Твоего мнения никто не спрашивал, рыжий, — огрызнулся он. — Хотя, тебе и не светит, так что не беспокойся.       Джером, состроив недовольную гримасу, показал тому язык и отвернулся.       Мужчина, проигнорировав его, кивнул юноше, пробормотав что-то доброжелательное, и быстро удалился. — Ты ведь сам обрек себя на одиночную камеру, — проговорил Брюс, уже без каких-либо вопросов присаживаясь на пол у решетки, стараясь не задумываться о его чистоте. — Зачем ты это сделал? — Ты про тот случай? — Джером, уже успевший найти себе какое-то занятие, резко развернулся к нему. — Понимаешь, не иметь возможности убить того, кто тебя раздражает, — он активно жестикулировал, явно негодуя, — это слишком большая жертва. Слишком высокая цена для этой мнимой свободы и возможности лишний раз пообщаться с кучкой психов.       Неужели он действительно выделял себя из этой «кучки психов»? — Первая неделька выдалась нелегкой. Правда, комиссар? — он что-то непринужденно насвистывает под нос и на ходу снимает тяжелую форменную куртку. — Хотел бы я сказать, что дальше будет легче, — драматичная пауза чтобы наконец отбросить злосчастную одежду, не заботясь о ее дальнейшей судьбе. Даже один единственный зритель заслуживает увидеть полноценное шоу, — но нет. — Чего вы хотите? — озлобленно отзывается капитан Эссен. — Захватить мир, — невозмутимо отвечает Джером. — Ну и все такое. Но пока нас устроит куча дохлых копов и пиар, — усмехается сам себе — неужели недостаточно заразительно для Вас, капитан? — Шучу. — Так, проехали. Все ясно, ты просто сумасшедший! — связанная женщина буквально выплевывает каждое слово, совсем не желая мириться с происходящим.       О да, предполагалось, что представление придется Вам не по вкусу, капитан. Что ж, не каждому быть ценителем. — Я? Сумасшедший? — он хмурится и подходит ближе, опускаясь перед ней, лишь чтобы посмотреть в глаза; старые привычки остаются даже после смерти, как выяснилось. «Держи друга близко, а врага еще ближе» — главная заповедь по жизни, которую ты, Джером, всегда понимал слишком буквально — но когда это мешало? — Взгляни на меня. Я вовсе не сумасшедший, — медленно и абсолютно серьезно проговаривает он. Жаль, что уже никто не верит, когда такие, как ты, Джером, кладут руку на сердце.       Но кто ты тогда? — Борец за справедливость, посланник, немного плут, лидер по призванию, шоумен, провокатор, творец, ходячий скандал, вольная птица! Ваш идеальный враг и ваша главная проблема, но нет… Вовсе не сумасшедший, — ответил бы он, но никто не спросил.       Но много кто спросил: «Зачем?», а он всегда отвечал лишь: «Веселья ради!», и тем самым перечеркивал все предыдущие слова, оставляя лишь въевшееся черной краской глубоко под кожу «сумасшедший», где-то по дороге потерявшее свою частицу «не». — Вовсе не сумасшедший, нет, нет… Просто это гадкое клеймо, что я могу поделать? Да и кто же виноват, если для вас «веселье» — недостаточный повод? Очевидно, вы сами. — Уже скоро, мальчик, ты будешь мертв, а мир будет жить, как и жил, — проговаривает капитан с некоторой жалостью, уже окончательно поняв, кто перед ней стоит.       Ох, не стоило этого говорить. Вы разве не видите живое — и довольно агрессивное — воплощение мании величия напротив? — Тебя не станет, и люди даже не вспомнят твое имя.       Ошиба-а-аетесь, капитан. Создать культ, будучи мертвым, не каждому дано. Заставить людей раздирать глотки возгласами «Мы все Джером!» лежа в морозильной камере не каждому дано. Улыбаться так, что весь город разрисуют твоими улыбками, заклеймят каждое обнаженное место, не каждому дано. Мир не будет жить, как и жил, пока существует Джером Валеска. — Хотя, и в этой кучке психов изредка попадались милые ребята, — продолжил он. — Но ты все равно лучше. — Что? — Брюсу поймал себя на том, что снова слишком глубоко погрузился в собственные мысли. Надо быть осторожней, невнимательность может сыграть злую шутку в такой ситуации.       Джером прислонился лбом к холодной решетке, словно в очередной раз безрезультатно пытаясь выбраться. — Я могу говорить так, если тебе плохо слышно. Или так, — он просунул руку сквозь прутья и ловко схватил Уэйна за ухо, притягивая к себе. — Эй, — запротестовал тот, с трудом вырываясь. — О, прости, — с жалостью проговорил Джером, хоть на губах и играла злорадная ухмылка. — Совсем забыл, что нельзя нарушать личное пространство миллиардеров. Никак не привыкну, что при тебе нет какого-нибудь телохранителя. — Они мне не нужны, — пробормотал Брюс. — Не боишься? — Я уже говорил это в прошлый раз. — Как будто я должен это помнить, — закатил глаза Джером. Разумеется, он помнит. — А ты чего-нибудь боишься? — он и сам не понял, откуда родился этот вопрос. Видимо, просто слишком долго зрел в подсознании.       Тот усмехнулся. — А чего, по-твоему, может бояться мертвец? — Но ты ведь жив. — Как ты догадался? — Ты понял, — невозмутимо ответил Брюс. — Ладно-ладно. Чего боятся все люди? Боли, смерти и прочей мелочи, которой боятся потому, что она в конце концов приводит к первым двум. Тот, кто умер, смерти уже не боится, — он остановился, будто давая тому возможность продолжить. — И не боится боли тот, кто сеет ее повсюду. — Это конечно очень красиво звучит, но я думаю здесь больше речь о ноже в моем горле и количестве скоб на лице, — Джером вновь машинально коснулся виска, но теперь под пальцами ощущался не металл, а тонкие нити, которые — к сожалению или к счастью? — уже скоро следовало снимать. — А ты ведь загнулся всего на третьей, — неожиданно вспомнил он и довольно оскалился. Ему нравилось выставлять мальчишку слабаком. — На восьмой, — тихо поправил Брюс. В голове вновь начинали отчетливо всплывать картины из снов. — Что ты сказал? — Забудь, — ответил он и вдруг, неожиданно для самого себя, с вызовом выпалил: — Хочешь повторить?       Джером гулко — но по-прежнему немного хрипло — рассмеялся и долго не мог прийти в себя. Это заставляло чувствовать себя еще больше не в своей тарелке, но отступать уже было поздно. Собственно, как и в прошлый раз; собственно, как и пару месяцев назад, когда первый ночной кошмар отрубил путь обратно. — Разумеется, я хочу, — наконец, уже спокойно, проговорил он. — Обещаю поймать тебя, когда ты вновь, закричав, согнешься от боли, — он расплылся в победоносной улыбке. — Не предоставлю тебе такого удовольствия. — Первый раз вижу человека, который настолько не любит объятия, — он нахмурился. — О, только не говори, что дело во мне! — он вздохнул и приложил руку к сердцу.       Брюс снова потупился. Его уверенности и умения острить хватало лишь на пару фраз, когда Джером, видимо, мог делать это вечно. — Говорят, молчание — знак согласия. Что ж, мне очень жаль, что я настолько не угодил тебе, — продолжал тот. — Я принесу степлер, — быстро отреагировал Брюс, тут же успев проклясть себя за привычку сначала говорить, а потом думать.       Джером на секунду замер, удивленный таким заявлением, но потом снова разразился смехом. — Котик все-таки хочет поиграть! — наконец повернулся он к Уэйну и радостно захлопал в ладоши. — Что ж, устроим.       Брюс быстро поднялся: — Мне пора. — Всегда сматываешься на самом интересном месте, — он оперся подбородком на руки и вскинул брови. — Я еще вернусь. Мы не закончили, — бросил Брюс и двинулся к выходу. — Буду ждать тебя, принцесса! — прокричал он ему вслед. — В сказках обычно наоборот, но не суть важно, — проговорил он уже сам себе и рассмеялся.

***

      Джером Валеска не боялся ни боли, ни смерти, создавая прекрасную иллюзию бесстрашия, граничащего с безрассудством.       На самом же деле, он боялся одиночества; боялся навсегда остаться без сцены, без публики, без громкого карнавала, на который была похожа вся его жизнь. Одиночная камера была максимально приближена ко всем этим страхам, а Уэйн так удачно оказался той единственной ниточкой, которая могла помочь выбраться из этой бездны вновь к свету — нет, простите — к родному мраку с металлическим привкусом крови, играющему вдалеке огнями арены.       Что ж, хватай свою единственную возможность, Джером Валеска. Желательно за ухо.