Во тьме законов нет

      Стоит ли говорить о том, как сильно эта история, несмотря на все свое мрачное очарование, надоедает ее участникам?       Господи, да он бы еще раз согласился пережить ту роковую ночь, лишь бы все прекратилось. Он бы никогда не отправился на поиски философского камня, он никогда бы не хотел воскреснуть, ибо бессмертие — в разы ужасней смерти, когда жизнь превращается в лабиринт без выхода, где каждый тупик возвращает тебя на уже знакомую дорожку, где на песке отпечатались твои же собственные кровавые следы; жизнь, которую можно изобразить лишь одной замкнутой линией — кольцом, дорисовывая его в сознании до уробороса и побыстрее стирая, чтобы лишний раз не задумываться не закапывать себя в эту могилу.       Он не знал, видит ли нечто подобное по ночам человек, что сейчас сидел, прислонившись спиной к холодному камню тюремной стены, что даже тот — особенно тот, кому за пару десятков лет уже успел наскучить и наш мир, и загробный, — не согласился бы на «вечность» такой ценой. Да чего уж там, не хотел слышать об этой вечности вообще. Просто ты слишком яркий, слишком сильный, слишком ядовитый для этого мира, Джером Валеска, чтобы жить вечно, чтобы жить хотя бы долго. — Больно было?       Вопрос смешивается со звуком ритмичных щелчков степлера и треском — Брюс не может слышать этого в общем гомоне, но слишком хорошо представляет себе — рвущихся мягких тканей под безжалостным острием железа, будто царапающего изнутри череп. Боль как глоток воздуха после секундного помутнения, боль как очередной способ напомнить себе о том, что ты больше не мертв, боль как способ в очередной раз насладиться пульсацией горячей крови в венах.       Ты не беспокоишься Брюс; ты просто не хочешь молчать, просто не хочешь погружаться в гипноз этого гула вокруг и рябящих огней, в гипноз этих глаз напротив. Тебе не интересно, больно ли это, Брюс; тебе просто нужно занять время, спросить что-то еще, пока он не успел выискать очередное твое слабое место и воткнуть туда нож — или скобу, чтобы уж не нарушать традицию. Ты не хотел пробовать, да и вообще не мог бы назвать себя любопытным; ты просто спасал свою шкуру, ты просто таким образом скрашивал ожидание, каждую секунду надеясь краем уха поймать знакомый звук сирены машин с крупными буквами «GCPD» на боках. Ты искренне веришь, что тебе безразлично, Брюс. Возможно, так и было, но не сейчас. Сейчас ты уже нагло врешь себе, Брюс Уэйн. — Не особо. Попробуй.       Он знает, что всегда следует за этими словами. И все равно позволяет взять себя за руку, чтобы вновь испытать на прочность — кожу или силу духа? — и при любой трактовке все равно провалить испытание. Неожиданно — никогда не страшно, быстро — никогда не больно, а потому он лишь немного морщится, гораздо больше сил тратя на то, чтобы выдерживать на себе прожигающий взгляд напротив.       «Стоит ли продолжать?»       «Разумеется стоит».       Он уже знает наизусть репертуар этого безмолвного театра одного актера. Или уже двух?       Вторая скоба. Самая болезненная — ты не знаешь, но искренне стараешься вогнать железо поглубже в кожу, — что из прежних восьми, что из нынешних трех. Тонкий металл, прокладывающий мостик к осознанию того, что твой враг не так уж и слаб, как кажется сначала. Что ж, чем интереснее его будет сломать и посмотреть, что внутри.       Боль. Боль — это хорошо. Боль делает нас живыми, боль делает нас людьми, детектив Гордон. Страх — это плохо.       Третья, раздирающая не только плоть, но и горло, заставляющая наконец закричать «Хватит!», практически повалившись на руки сипло смеющемуся человеку напротив, который, кажется, даже не против такого расклада, утыкаясь лицом в мягкие черные волосы. — Ладно, довольно предисловий, — руки в красивом жесте вновь возвращают шляпу на голову. — Пора на сцену!       Просыпаясь, теперь хвататься за голову, ритмично раскачиваясь взад-вперед, словно одержимый, дойдя до одного простого вывода, и признаться самому себе, прекратив, наконец, следовать слепой ненависти: Джером Валеска знает, как расставить все по своим местам. Джером Валеска помогает ему.

***

      Задумчиво — на самом деле просто в легком трансе, поддавшись накопившейся усталости — он помешивает ложкой чай, в котором даже не было сахара, громко звякая о края чашки, что всегда ужасно раздражало Альфреда.       «Бойся гнева терпеливого мастера», — усмехнулся он про себя, задумавшись, можно ли это отнести к завариванию чая. В случае Альфреда наверняка можно. — Мистер Брюс, не портьте посуду, — проворчал он, копаясь где-то в дальнем углу кухни. — М-м? — Задумались о чем-то? — Нет. Ни о чем. — А я вот да. Тут разведка доложила, что Вы снова наведывались в Аркхэм, — Альфред сложил руки на груди. — Я должен отчитываться? — тут же ощетинился Брюс, оставляя, наконец, чай в покое. — Я этого не говорил. — Но подразумевал! — Господин Брюс… — Что?! — он хлопнул ладонями по столу. Громче, чем хотелось. — Будьте спокойней, — медленно проговорил Альфред. — Я лишь хотел убедиться, что с Вами все в порядке и предложить свою помощь.       Вдох. Выдох. «Какой же ты дурак, это ведь Альфред, человек, на которого вообще ни в коем случае нельзя срываться. Действительно нужно успокоиться». — Со мной все в порядке. — Спокойно спите теперь?       Ладно. Не совсем в порядке. — Я не уверен, сплю ли вообще, — на выдохе проговорил Брюс, зарываясь пальцами в волосы. — А может, наоборот, сплю все время. Даже сейчас. Я не знаю, — он горько усмехнулся. — Почему Вы не говорили об этом? — Потому что ничего не меняется. Да и не хотел, чтобы ты лишний раз волновался.       «Неужели все богатенькие мальчики так близки со своими дворецкими?» Нет, нет, пожалуйста, только не сейчас. — О чем вы говорили в этот раз? — аккуратно поинтересовался Альфред.       О том, что он вовсе не сумасшедший и не против, чтобы я забрал его отсюда. О скобах и о том, что я совсем не люблю обниматься. А еще я уже договорился о следующей встрече и пообещал принести степлер, хоть и знаю, что ни чем хорошим это не кончится. Да, вообще неплохие посиделки получились, Альфред. — О том, что мертвецы ничего не боятся, — наконец вспомнил он что-то более-менее значимое и только потом поймал себя на том, что следовало сформулировать фразу немного по-другому. — Пожалуй, верно, — усмехнулся Альфред. — И он тоже ничего не боится. — Но он больше не мертвец. — Да я вижу, — с вымученной улыбкой ответил Брюс. Больше не мертвец, но все же так походит на него. Почти ничего не чувствует, совеем ничего не боится. Так в каком же месте ты жив, Джером Валеска? — Но все живые чего-нибудь боятся, господин Брюс. — А он нет. Он не как все.       На языке отчаянно крутилось «Ну и с какой крыши Вы пойдете прыгать опять, чтобы научиться преодолевать страх?», но он все же промолчал, не желая провоцировать «неприятные воспоминания». Красивое название для идей самоуничтожения, не правда ли? — Не позволяйте так легко себя обмануть, господин Брюс.       Юноша потупился и ничего не ответил. Всегда лучше просто промолчать, чем противостоять и обрубать себе же все пути обратно. — И не подвергайте себя опасности, — добавил, чуть погодя, Альфред. — Джером навязчив, но пока не кажется опасным. — Очень хотелось бы верить, — отчеканил дворецкий, устало потирая переносицу.

***

      В последнее время — о чем это я? Да с самого первого дня в Готэме — самое большое счастье — это спокойствие. Счастье — это просто сидеть в машине с картонным стаканчиком горького кофе в руках. Не то чтобы он ленился положить сахар, ему просто нравилась та мелкая дрожь, которая пробивала при каждом глотке, разливаясь теплом по всему телу. Счастье — забыв на пару минут обо всем, устало закрыть глаза и на несколько секунд — будто кто-то позволит больше — задремать. Счастье — закрыть окно, вывернув ручку до упора, не давая проникать ни единому звуку этого города: ни людскому крику, ни визгу сирен, ни треску электричества, ни хлопкам выстрелов, ни даже просьбам о помощи. Ни единому.       Как жаль, что ты, Джим Гордон, никогда не узнаешь, что такое счастье — разумеется, по здешним меркам. И даже с кружкой кофе в руках, и даже с закрытыми наглухо окнами, и даже с верным напарником рядом ты, Джим Гордон, каждую секунду ждешь пули в свою сторону, каждую секунду ждешь удара врезающейся машины, каждую секунду ждешь окровавленного тела, повалившегося на капот.  — Чего такой дерганый, Джим? Даже больше, чем обычно, — раздается насмешливый голос рядом.       Гордон быстро протирает глаза, чтобы хоть как-то привести мысли в порядок. Он и сам не знает. Наверно, просто порой проблем становится слишком много. Наверно, просто у каждого свой предел. Наверно, ответственность — в его случае самое плохое качество, которое только можно придумать. — Серьезно, мужик, тебе стоит пореже бывать в Аркхэме, — продолжает Буллок. — А то и до личной камеры недалеко. — Да нет, Харв, все в порядке. Там просто помощь нужна была. — Кому? — Брюсу, — хотел было отмахнуться тот, но получилось не особо. — Золотой мальчик загремел в психушку? Это уже интересно! — усмехнулся Харви, поворачиваясь к нему. — Нет, он к Валеске приходит. — О-о-о, — Буллок сложил руки на груди. — Знаешь как это называется, Джим? Это медвежья услуга, а не помощь. — Думаешь, зря я его тогда не пристрелил? — Чтобы мелкий Уэйн наверняка не смог добраться до Аркхэма? Хороший план, — проговорил тот, но, заметив грозный взгляд напарника, тут же переключился. — Да он бы снова из мертвых восстал. Зато можешь говорить, что рожу ему снес. Круто, да? — Да его уже там подлатали. Гуманность так и процветает, — он горько усмехнулся. — Как будто это помешает ему потерять лицо снова, — он воодушевленно вскинул руку. — Ой, ну, репутацию то есть.