Во тьме законов нет

      Твоя улыбка снова такая, какой и должна быть, о милый рыцарь печального образа. Ты уже почти не придаешь ничему значения — просто ждешь, когда это закончится. А он лишь сильнее раздражается в попытках пошатнуть твое напыщенное спокойствие. Иногда, пройдя длинный путь, все-таки стоит оглядываться назад и вспоминать советы, когда-то данные самому себе: не сопротивляться. И потому ты лишь расслабляешь губы, когда чужой палец проводит по ним, вырисовывая пресловутую улыбку. Закрываешь глаза — только бы не видеть своего отражения — и судорожно выдыхаешь. От своей крови не тошнит, в отличие от чужой.       Он вдруг вспоминает, что было пару лет назад — эти улыбки до ушей порождают не самые приятные ассоциации — вспоминает, как когда-то каждую ночь к нему возвращался сбивчивый хриплый шепот и теплая дорожка крови, пачкающая воротник белоснежной рубашки. А потом картина как-то внезапно оборачивалась упавшим навзничь мучителем, на щеках которого струйки крови дорисовывали веселую, в отличие от его, Брюса, улыбку. И этот дикий, но уже остекленевший взгляд, от которого безумно хотелось отвернуться, который хотелось навсегда забыть, но вопреки всему он наоборот мысленно тянулся к нему, почему-то не имея возможности пошевелиться, будто тело сковало камнем небезызвестной Горгоны.       И ты снова отчаянно пытаешься доказать себе, что это лишь сон, хватаясь за последние яркие воспоминания — единственные ниточки реальности. Чтобы притупить ощущения, чтобы не слышать весь этот непрекращающийся гомон вокруг и дьявольский смех, чтобы не чувствовать соленый привкус на губах и тепло чужих рук.       Дышать становится легче. Ты знаешь, что это ложь. Те самые руки теперь обычно холодные.       Тот явно недоволен, едва сдерживаясь от восклицаний вроде: «Где мой знаменитый готэмский герой? Почему он снова не хочет спасти всех и вся? Почему не хочет мстить за каждую пролитую каплю человеческой крови?»       Он все еще здесь, Джером. Просто практически у каждого в этом ночном парке развлечений, кишащем безумцами и их жертвами — даже у человека, в которого ты только что воткнул нож, — шансов выжить больше, чем у тебя, знаешь ты это или нет.       И тогда наступает время задуматься, кого же здесь все-таки надо спасать.       Тусклый свет пробивается сквозь тяжелые бархатные шторы. Он лежит и смотрит в потолок, просто радуясь тому, что еще очень рано, и на кухне никто не звенит чашками и не кипятит чайник по три раза, забыв, что уже делал это несколько минут назад.       Он всегда так любил это чувство присутствия кого-то и всегда удивлялся, как единственный человек одной только возней на кухне и неумелым исполнением песен из 70-ых мог вдохнуть в жизнь в такой большой и враждебный с виду особняк. И каждый день глядя на теплый свет в окнах, когда возвращался домой, он уже давно понял, что лишившись родителей, мы не обязательно всегда лишаемся семьи.       И ты так искренне хотел быть честным, но, придя вчера под вечер, на простой вопрос «Как дела у мисс Кайл?» с легкой улыбкой отвечаешь: — Неплохо. — И все? — Ты хочешь знать все в мельчайших подробностях? — Брюс оглядывается на Альфреда и недоверчиво щурится, попутно поворачивая ключ в замке. — Ну, а почему бы и нет, — невинно пожимает плечами тот. — Альфред! — Понял, господин Брюс, — смеется дворецкий и продолжает: — Но если Вы все-таки надумаете, то я всегда готов выслушать. — Я это учту, — бросает тот, вбегая по лестнице наверх и уже не слыша тихого бурчания Альфреда, в котором можно было различить лишь одно слово: «Подростки!»       Закрыть дверь и сползти по ней вниз, наконец выдохнув от облегчения. Уже слишком частое состояние. Так нельзя, так ужасно неправильно, и все всплывет наружу, когда она в очередной раз заявится через окно в гостиной, чтобы лишний раз сказать Брюсу Уэйну о том, как она его ненавидит, и гордо уйти. Но когда-нибудь не сегодня — а значит, можно не беспокоиться.       Он натягивает повыше рукав свитера, скрывая скобы, которые, видимо, задели не только кожу, но и сухожилия, и теперь напоминают о себе тупой болью, стоит только чуть напрячь руку.       Он на минуту задумывается, как и чем от этого незаметно избавиться, но потом отбрасывает эту мысль. Избавиться можно, но только не тогда, когда это твоя собственная исповедь, вживленная в плоть, что впору было бы вырезать на коже слово «заслужил».       «Все со временем заживает», — думает он.       Увы, нет. Кое-что со временем начинает лишь разлагаться и гнить. — Брось, Уэйн, не будь девчонкой, — ворчит Джером, когда тот снова начинает шипеть от боли.       Ты торжественно восклицаешь, устремляя руку в небо: «Пора на сцену!», но никому и никогда не дано узнать, что остается за кулисами. В темном и неуютном помещении со спертым воздухом, где на один квадратный метр приходится чересчур много людей и животных. А тебе снова одиннадцать, и ты снова прячешься за вешалкой с костюмами, элементарно боясь попасть под ноги и быть задавленным в этой бесконечной суете. Озлобленные крики — уже не понять, адресованные людям или непослушным зверям — усиливаются по мере того, как сокращается время до начала выступления. Но твое лицо мгновенно светлеет, когда ты замечаешь в толпе знакомое зеленое платье. Она тоже улыбается, быстро вычислив твое укрытие по ярко-рыжей шевелюре, которую всегда было видно за километр.       Он выбирается из-под одежды, едва не повалив все за собой, и прижимается к матери. Она никогда не волнуется перед выступлением в отличие от всех этих озлобленных людей, но мальчишка все равно всегда целует ее руку — до чего способен дотянуться — на удачу. А женщина в ответ всегда искристо смеется, показывая первые маленькие морщинки в уголках глаз, и треплет его мягкие волосы. Блестки с костюмов, осыпавшиеся на голову, теперь попадают на лицо, заставляя громко чихать.       Сейчас он уже ничего не боится. Лишь одобрительно похлопывает пушку по округлому цветастому боку и хрипло — совсем не как мать — смеется. — Будешь висеть рядом с Уэйном, если не выкатишь эту штуковину на сцену в ближайшую минуту! — по-хозяйски раздает указания Джером, не забывая и про гвоздь программы: — Не волнуйся, Брюси, разумеется, я не позволю этому остолопу испортить твой выход. Все лучшее детям!       Кулисы видели многое. Кулисы уже не удивить тем, как один человек, крепкой хваткой сжав тонкие запястья и некстати задевая свежие раны, пристегивает другого наручниками к полосатому шесту. — Все со временем заживает, — ласково приговаривает Джером, любуясь своей работой на чужих руках, и тут же заливается смехом. Больно хватает мальчишку за подбородок и притягивает поближе: — Жаль только, что у тебя этого времени нет. — У тебя тоже не особо много, если не забыл, — огрызается тот. — Ну, Брюси, веди себя перед смертью достойно! А тот как какая-то злобная собачонка! — Джером вновь неприятно скалится и дает ему легкую пощечину. Щеку слегка саднит после грубых кожаных перчаток.       Брюс лишь морщится и позволяет ему спокойно уйти. Мысли роятся, заставляя теплиться надежду на чудо, что пара великих детективов опять всех спасут.       Но что говорить о шансах, когда ты уже распят?       Созерцание потолка уже входит в привычку.       Проще ничего не объяснять, а сразу делать. Просто потому, что ты все время чувствуешь, что каждому что-то должен; потому, что каждый день что-то доказываешь самому себе. И главным образом потому, что люди уже должны перестать погибать из-за Брюса Уэйна.       Они оба потеряли родителей — самое дорогое, что только могло быть в жизни — по крайней мере, для некоторых из них. Казалось, терять было больше нечего. Ничего не держало. Однако он ошибался: у него были люди, любившие его; у него были друзья; у него были защитники, и была поддержка. Он был в долгу перед всеми ними: и мертвыми, и живыми. Он должен был доказать, что все было не зря. Что далеко не один человек обменял свою жизнь на его. Он должен был драться ради них. Жить ради них. Созидать ради них.       Джером же не был ничего никому должен. У него действительно не было ничего, кроме собственных навязчивых идей, на поводу у которых он всегда и шел. Свобода мысли, свобода слова, свобода действия. Свобода жизни. По нему никто не плакал, когда он погиб, и потому он пришел во второй раз. Правда, повторись это снова, вряд ли что-то изменилось бы. И он бы вернулся снова, вернулся с шумом, грохотом и петардами, снова разрывая этот город на части, потому что шоу должно было продолжаться. Ради удовольствия, ради жизни, которую было не жаль отдать в который раз ради одного лишь шквала аплодисментов и… Обычной людской любви.       Брюс резко поднялся с кровати. — Возможно, что и правда каждая минута на счету, — прошептал он, взъерошивая волосы. — Как раз таки тот случай, когда почти невозможно распознать, где блеф, а где — нет.       Он задрал рукав, осматривая свое новое «украшение». Мелкие, но глубокие раны уже начинали гноиться — организм отчаянно сопротивлялся инородному телу. А чей-то сопротивляться уже давно перестал.

***

      Он отчаянно не любил быть собой — быть Брюсом Уэйном, богатеньким мальчиком-сиротой, которого, даже не зная лично, каждый либо жалел, либо презирал, руководствуясь лишь глупыми стереотипами, которые бытуют о каждом слое населения. Он ненавидел все те прозвища, которые постоянно давал ему Джером, заостряя внимание на «голубой крови», ненавидел особое отношение к себе и вообще воспринимал это все больше как некий род дискриминации, давно желая хоть кому-то сказать: «Я не виноват, что родился именно в этой семье».       Но порой этим действительно приходилось пользоваться, чтобы каждый раз пробираться туда, куда ходить было нельзя. И в такие моменты он находил весьма неплохим факт, что мало кто решится отказать Брюсу Уэйну.       Он прокручивает все это в голове и едва заметно усмехается, снова поспешно что-то пряча в карман черного пальто.       Ветер снова дует в спину. Дует на юг.