Даже за чудеса нужно платить

Кап. Кап. Кап. Сырость и холод. Темнота и духота. Ни клочка неба, ни луча света, ни единого поветрия. Кап. Кап. Кап. Сопение и ворчание за стеной. Где-то крики, звуки ударов. Треск огня – пока есть, что жечь. Кап. Кап. Кап. Под этой мешковиной тепло. Даже в одиночестве. Так намного лучше, лучше, когда тебя не трогают. Когда оставляют в покое на часы, дни. Когда можно просто отлежаться, попытаться отрешиться от насилия, побоев, голода. Кап. Кап. Кап. Все равно их смерть уже не за горами. Рано или поздно наступает предел, за которым – смерть и избавление от боли. Тем, чьи кости уносят и сбрасывают в колодец, повезло. Это наверняка лучше, чем гнить здесь. Кап. Кап. Кап. Но как же хочется жить! Хотя бы один раз увидеть обнаженное Солнце, сияющее небо. Ощутить кожей бодрящий ветер, каким бы холодным он ни был – естественный ветер, а не фальшивое дуновение вентиляции. Дождь наверняка не раз уже шел – в трещины в стенах почти неделю просачивается вода. Кап. Кап. Кап. Но никто не выберется отсюда. Это их Элизиум и Чистилище, Лимб и восьмой круг Ада. Их кости останутся здесь навечно – в назидание тем, кому «повезет» обнаружить этот склеп. Да, снаружи все мертвы, а они как-никак остались в живых, пусть и в заточении. Но достаточно ли выжить, чтобы оставаться людьми? *** Первое воспоминание, за которое цеплялся опустошенный депрессией разум Маши, восходило к далекому и беззаботному детству. Тогда еще были слышны отголоски разгромленного Союза, и все его воспитанники, по крайней мере, пытались соответствовать не новомодным веяниям капитализма, а старому и доброму «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Во всяком случае, так ей казалось, пока она обучалась в музыкальной школе. Добрые, но строгие учителя старой закалки частенько употребляли эту фразу. Но не в отношении ее. В детстве для семьи Маши кормильцем являлся ее отец. Будучи квалифицированным специалистом в области атомной энергетики, превосходным физиком и инженером, он получал даже после распада сверхдержавы такие баснословные деньги, что это позволяло его кроткой и верной жене лично заниматься воспитанием дочери. Мать ее была родом из Японии, и, несмотря на схожее с профессией мужа образование, считалась в местной академии искусств кем-то вроде неофициального эксперта по культуре Востока, имея соответствующую должность. Также она вела курсы японского для желающих, по чисто символической цене, согласованной с руководством. Зарплата там была небольшая – но поскольку муж полностью поддерживал интересы жены, она занималась искусствоведением не корысти ради, но для удовлетворения тяги к прекрасному. Маленькая Маша (или Мику, как ее называла мать в честь одной из своих старших сестер) частенько наблюдала уроки матери на тему древних искусств типа каллиграфии или чайной церемонии. Пару раз даже служила студентам моделью, показывая, как нужно правильно носить юкату и прочие традиционные одеяния своей прародины. Но когда начали проходить старинную японскую живопись, мать почему-то наотрез отказалась пускать ее в аудиторию. Только повзрослев и изучив самостоятельно некоторые картины (например, «Сон жены рыбака») она поняла, что именно ее мама Наоко (сменившая с гражданством и имя на Надежду) не хотела ей показывать. В те времена ей предрекали превосходные карьерные перспективы. Игра на любых инструментах, от простейшего барабана до какой-нибудь диджериду давалась ей удивительно легко – за пару недель она осваивала то, на что остальные тратили месяцы и годы. Стопка дипломов с городских, региональных и всероссийских конкурсов росла с каждым месяцем. А когда в школьном хоре выделили ее чистый голос и подготовили ее по классу вокала – к музыкальным наградам прибавились еще и призы с певческих конкурсов. Жюри наперебой пророчили ей славу – сперва по области, потом по стране, потом во всем мире… пока все не покатилось под откос. Во время страшной аварии на строящемся объекте ее отца сильно облучило. Лучевая болезнь 2 степени, прогноз неблагоприятный. Долгие часы она провела, глядя на двери отделения – дальше ее не пускали. Навещала мужа только ее мать, и каждый раз ее одевали чуть ли не как на операцию, настолько плотно закутывая в халаты и маски, что малышке-Мику было трудно узнать, кто выходит из белых исцарапанных дверей – ее мама или очередной врач. Пару раз ее даже выгоняли из коридора, когда из дверей вывозили длинные металлические ящики – с руганью, грохотом, их провозили к черному ходу, не позволяя ей подходить близко. Дежурный всегда был неумолим, крепко держа девочку на безопасном расстоянии, несмотря на ее крик и попытки вырваться. Но запах она никогда не смогла бы забыть. Мерзкий щекочущий ноздри химический аромат антисептика и кварцевых ламп, и другой, страшный запах, который с трудом перебивался первым. Сладковатый, отвратительный, от которого спазмами скручивало желудок и схватывало горло. Восстановление ее отца заняло почти год, с осени по осень. За это время его жена успела распродать две трети имущества: двухэтажную дачу с большим участком, гараж, автомобиль, – ведь пересадка костного мозга обходилась весьма недешево, а воротилы, по халатности которых и произошла авария, не желали выплачивать на восстановление здоровья пострадавших ни цента. В конце концов, изрядно похудевший и облысевший, глава семейства покинул здание больницы, успев полежать в нескольких отделениях. Но ресурсы маленькой семьи подходили к концу, и пенсия по инвалидности не могла покрывать их расходов. Надежда вкалывала на трех работах, чтобы обеспечить лекарствами больного мужа, который почти безвылазно сидел теперь дома, и чтобы позволить доучиться их дочери. Денег на музыкальную школу для «элиты» больше не было, и стипендии ее хватило ровно на год. Потом Маше пришлось перейти в обычную общеобразовательную школу, где путем долгого глумления, издевательств и насмешек ее уверенность в себе и в своем будущем была изрядно подорвана. Когда в дождливый день ее мать обнаружила свою дочь после школы взахлеб рыдающей в углу комнаты, то, не выдавая ни капли эмоций, она подошла к своей девочке, взяла ее ладони в руки, и тихо сказала: – Запомни, дочь, если раньше тебе что-то давалось легко, то теперь тебе волей-неволей придется добиваться своего места. Твои одноклассники – твои соперники; они видят твои успехи и поэтому так злорадствуют. Не обращай на них внимания, если они тебе не мешают, и убери их с пути, если они посмеют его преградить. Тебе хватит на это сил, я в этом не сомневаюсь. Глядя в глаза притихшей Маши, Надежда чуть улыбнулась и продолжила: – Ведь ты моя дочь, и дочь своего отца. Мы вложили в тебя лучшее, что было в нас обоих, но и тут ты нас удивила – ты умеешь и можешь то, чего ни я, ни твой отец, не умеем, и вряд ли будем уметь. Будь смелой, дочка. Добейся того, чего тебе хочется, и не обращай внимания ни на кого. Я всегда буду на твоей стороне. Окончательно успокаиваясь, девочка обняла мать. *** На следующий день она отправилась в парикмахерскую и покрасила свои длинные волосы в совершенно безумный циановый цвет, вопреки подколкам одноклассников и жалобам учителей. Вступила в школьный ансамбль – ВИА «Высший пилотаж», который, в итоге, принес ей и ее школе громогласную славу. И, кроме того, обеспечил ей гарантированное поступление на бюджет в музыкальное училище местного райцентра, а затем и в консерваторию в более крупном городе. Вскоре после окончания школы, она оставила семейное гнездо, и отправилась по приглашению в центр области, где было больше перспектив для учебы, денег, связей. Ее мечтой было собрать достаточно средств, чтобы оплатить лечение отца, отдых матери, а затем, на крупнейшей сцене во время ярчайшего гала-концерта публично отблагодарить их, за все, что они для нее сделали. С отличием окончив училище, Мария собиралась продолжить образование в более престижном учебном заведении. Это решение всецело поддержали ее родные. Стипендию ей не выделяли, поскольку учиться там можно было только на платной основе, и для осуществления замыслов она подрабатывала ди-джеем на частных вечеринках «золотой молодежи», где ее музыка и пение пользовались бешеным успехом, как и она сама. Почти все деньги уходили на обучение, жилье и одежду, частенько доводя ее до исступления тем, что это отдаляло тот день, когда она смогла бы осуществить свою мечту. Но отец в телефонном разговоре твердо наказал ей завершить образование, и она не могла его ослушаться. Маше стоило больших усилий удерживаться от соблазнов – наркотики и извращения в среде той же молодежи были не просто в ходу, а считались практически нормой. Но, несмотря на подобные контакты, ей удавалось сохранять девственность во всех планах, от физического до морального. И она блистала. Блистала в сети и на сценах, в частных клубах и модных тусовках. За этими громкими успехами она как-то упустила из виду то, что тех, кто ее вдохновил и поддержал, практически не было слышно. Но когда она заподозрила неладное – было уже поздно. Ее отец долго мучился от страшных головных болей, а денег на дорогостоящую диагностику у малообеспеченной семьи не оказалось. Когда же в порядке очереди искалеченный радиацией инженер все же был обследован, врачи обнаружили в его многострадальной черепной коробке неоперабельную злокачественную опухоль размером с мяч для пинг-понга. Выписав ему рецепт на практически несуществующие сильнодействующие препараты, врачи отпустили его умирать домой, чтобы не портить больничную статистику – очередное наследие Советов. Долгие месяцы он жил в фазе ходячего трупа, ничего не соображая под действием морфия и сходя с ума от раздирающей череп боли, когда его действие заканчивалось. И одним зимним утром он просто не проснулся. После столь продолжительных мучений он отошел в мир иной, и Маша, стремительно бросившая учебу и примчавшаяся из мегаполиса в свой родной город, не успела даже на похороны. Первым ее вопросом матери было: – Почему? Почему ты ни словом не обмолвилась?! Постаревшая и убитая горем Наоко, мутными глазами посмотрев на красавицу-дочь, ответила: – Потому что так хотел он сам. Кирилл запретил тебе что-либо говорить. Я пыталась его разубедить, но он был неумолим. Он считал, что ты не должна бросать учебу, и не хотел, чтобы ты запомнила его больным, умирающим. И я выполняла его волю, так, как и должно. Пыталась спасти его, хоть и знала, что на такой стадии это бессмысленно. А написала я тебе, потому что теперь его нет. Нет, слышишь? Впервые на ее памяти, мать сорвалась на крик: – Потому что даже если бы ты бросила все, ты ничем не смогла бы ему помочь! Окончательно обессилев, она тяжело опустилась на старый советский диван и спрятала лицо в ладонях. А Маша все так же стояла в своем новомодном наряде с потерянным видом, не в силах принять чудовищную истину. *** После похорон ее мать надолго слегла – нервное и физическое перенапряжение довели ее до тяжелого нервного расстройства. Долгих три недели она отдыхала в застенках неврологического отделения. Маша, как могла, старалась ухаживать за мамой, но почти всегда заставала ее спящей – не притворно, а по-настоящему; лечащий врач объяснил это тем, что именно сон служит лучшим лекарством для нервов. Впрочем, она была этому только рада, потому что испытывала крайне сложные чувства к матери – целый ворох болезненных эмоций. С одной стороны, ей было неимоверно жаль: Маша полностью разделяла боль и ужас своей мамы – одна лишилась возлюбленного и супруга, вторая – любящего отца. С другой стороны, она не могла злиться на мать из-за утайки – того желал сам отец, а он был на редкость упрям, до полной непреклонности в отношении принятых решений. Но и простить ей такого внезапного откровения тоже не могла. По этой причине они практически не общались в тот момент, вплоть до самого ее отъезда. Сказать, что она сильно изменилась после шокирующего известия, было бы сильным преуменьшением. Она опробовала много нового для себя, того, чего ранее не позволяла. Алкоголь, секс, запрещенные к продаже вещества, давали ей хоть немного тепла и забвения, позволяя беспокоиться о чем-то более насущном, чем разрушенные мечты. Но в этот раз ее мать не позволила ей повторить ошибку. Когда ей позвонила их старая соседка по площадке, и сообщила, что Надежда серьезно больна, Маша без лишних раздумий на ближайшем автобусе добралась до родного города. Поднявшись на привычный третий этаж, она получила у бдительной старушки потускневшую связку ключей, открыла заедающий верхний замок, и вошла в квартиру. Ее встретило редкостное запустение – в лучшие годы ее мать не оставила бы такого слоя пыли на старинном зеркале, серванте и полках. И вместо той сломленной горем женщины, которую она оставляла всего полгода назад, ее встретила серая и пыльная тень – такая же, как и все в квартире. Наоко сильно сдала после гибели мужа, у нее все валилось из рук, и, в итоге, ее отправили в отпуск, искренне желая добра… и не понимая, что отпуск ей придется провести там же, где месяцами умирал ее возлюбленный, а она сходила с ума от безысходности. Маша потратила немало времени, чтобы привести их дом в порядок, выбросить старые вещи и убрать все, что хоть как-то могло напомнить ее матери о прошлом. Поскольку работать Надежда уже не могла, ей пришлось взять обеспечение семьи на себя. Семьи, потому что мать была единственным родным и близким человеком, который у нее оставался, и Маша, несмотря ни на что, очень сильно ее любила. Она пыталась дозвониться до родственников в Японии, но те отказались ее слушать; из-за того, что Наоко вышла за чужеземца и уехала вместе с ним, вся ее семья дружно сочла ее предательницей. А вся родня ее отца была там же, где и он – в числе первых погибших хватанув чудовищные дозы радиации в Чернобыле, ее дед и бабушка по отцовской линии уже давно лежали на далеком Митинском кладбище – один в мемориале, другая среди прочих могил, оба в оцинкованных гробах. Им наверняка было бы горько знать, что их сын не смог избегнуть того же смертоносного излучения, что погубило и их. Вскоре, у ее матери тоже нашли рак – вероятно, как следствие того, что она в первые же часы посетила мужа в отделении, обитатели которого «фонили» не хуже материалов, от которых их с трудом удалось отмыть. И храбрая жена побывала там не раз, и не два. Кроме того, врачи подозревали, что на последней работе ее мужа был нарушен режим радиационной безопасности, что в итоге привело к переносу последствий заражения и на других членов семьи. Машу тоже обстоятельно проверили на предмет возможных патологий, но она оказалась совершенно здорова, если не считать легких изменений щитовидки, которые никак не сказывались ни на ее самочувствии, ни на здоровье. Дорогостоящее лечение онкологии требовало огромных средств, которых у Маши, естественно, не было. Но как их заработать, она знала. Наняв на оставшиеся копейки добродушную соседку матери в качестве сиделки, Маша вернулась в крупнейший город области, чтобы поднять кое-какие старые связи, и взяться за всю возможную работу, какая только могла бы ей подвернуться. Работала ди-джеем на радио (разумеется, не исполняя собственных песен и не включая написанную ей музыку – начальство не оценило бы; да и стань ее сочинения чем-то общедоступным – ее престиж среди «элиты» неизбежно рухнул бы). Участвовала в рекламных кампаниях и снималась в отдельных роликах, время от времени давала короткие интервью местным изданиям, но позволить себе полностью отдаться работе не могла. Один раз Маша уже фатально опоздала – эта тяжелая потеря не сломила ее, а лишь заставила с новой лихорадочной энергией искать средства для спасения последнего родного человека. Порой она засыпала в гримерках или студиях, будучи не в силах доползти даже до своего номера. К слову, в слишком далекие и долгие командировки она ехать отказывалась, что, с одной стороны, отпугивало потенциальных продюсеров, а с другой, за счет своеобразной ауры таинственности подогревало интерес к ее весьма талантливой персоне. Плотный график и болезнь матери совершенно не оставляли ей времени на личную жизнь – а тех, кто каким-либо образом ухитрялся прознать о причинах ее трудоголизма, и открыто предлагал ее «купить» ценой лечения для Наоко, Маша яростно посылала лесом. Причиной тому была, в основном, гордость, одна из черт ее отца – она превосходно осознавала, что никаких гарантий такие обещания не давали, а смотреть в глаза своей маме после такого акта самопожертвования она бы уже не смогла. Поэтому долгие месяцы тянулись съемки, будни в студии, песни, интервью, встречи, захватившие юную певицу как сумасшедшая карусель. И ей удалось добиться прогресса, а с прогрессом и победы, хотя бы в битве за жизнь самого дорогого человека. Рост опухоли был остановлен, и в один зимний день, спустя пару месяцев после крайне тонкой и успешной операции, ей сообщили, что болезнь ее мамы была полностью побеждена, уничтожена, извлечена, как вредный паразит, сокращающий жизнь носителя – но теперь еще предстояло тяжелое и долгое восстановление. Вывозя Надежду через практически стерильное крыльцо загородного диспансера, Маша легко и счастливо улыбалась. И сидящая в кресле-каталке мать чуть устало, но по-прежнему тепло и светло отвечала ей улыбкой, сложив увитые венами тонкие руки на коленях. – Я восхищаюсь тобой, Мику, – прошептала она, – Ты смогла сделать то, что не удалось мне. Прости меня, дочка. Я была неправа, когда утаила от тебя болезнь отца. Вместе мы бы… Плечи Маши дрогнули, но она не проронила ни слезинки. Она осторожно обняла Наоко за шею, и тихо произнесла: – Я знаю, мам. Но так хотел сам отец, и я понимаю, почему ты так поступила. Когда-то давно ты сказала, что будешь на моей стороне, что бы ни произошло – вот и я буду на твоей стороне. И буду поддерживать тебя, чем смогу. Ты главное живи. Не оставляй меня одну. Прикрыв глаза, пожилая женщина мягко коснулась теплой руки дочери. – Я буду жить, сколько мне отмерено. И постараюсь продержаться подольше, я ценю твои усилия, Мику, – примирительно сказала Надежда, когда они уже сидели в такси, – Но ты должна понимать, что я рано или поздно умру – от болезни ли, от старости ли, неважно. Найди того, кто будет тебе опорой, поддержкой и смыслом, каким и был для меня твой отец. Даже будучи лишенным сил, здоровья и привычного заработка, он продолжал мне помогать. Поначалу делал случайные заказы на расчеты или чертежи, а когда уже не мог – помогал по дому. Маша слушала во все уши – ни разу до этого момента ее мать не рассказывала ничего подобного. – До сих пор помню: прихожу с работы, усталая, а в доме чистота, порядок, на столе две чашки чая горячего, и Кирилл улыбается, приглашает меня к столу, ужин уже приготовил. Столько заботы и тепла я ни от кого, кроме него, не видела. В такие моменты я понимала, что никого дороже вас двоих у меня нет. И настолько души в нем не чаяла, что выполняла все, что он говорил. Ты другая, тебя мы вместе воспитывали, а в моей семье всех девочек учили во всем покоряться мужу. Этот домострой мне опротивел, и я бежала, приняв предложение твоего отца, и я поклялась, что моя дочь никогда не разделит судьбу моей старшей сестры, которую выдали замуж по уговору… С виноватой улыбкой, Наоко продолжила: – В честь нее я тебя и назвала. Чтобы хоть одна Мику смогла стать свободной. Глупо, да? Потом мы поменяли имена, и я была этому рада, ведь теперь ничто мне не напоминало об отцовском доме, который был для меня тюрьмой. Маша отрицательно покачала головой: – Нет, мам, все в порядке, я все понимаю. То есть, это не глупо, в этом есть смысл. Я постараюсь сделать так, чтобы твоя Мику оставалась свободной и дальше. Посуровев, мать добавила: – Не забывай, пожалуйста, о том, что я тебе сказала. Как бы тебе ни хотелось, я не смогу жить вечно. Свобода не должна быть для тебя синонимом одиночества. Остаток пути они продремали, поэтому беседа заглохла сама собой. *** После всего произошедшего, казалось, что самое страшное позади. Болезнь была побеждена, теперь оставалось только обеспечить восстановительную терапию, чтобы превращенный в поле радиохимической битвы организм Наоко вернулся в нормальное состояние. Но восстановление не давало вернуться к работе уже самой исцеленной. Поэтому Маша продолжила работать с неослабевающим усердием – ей было необходимо не только прокормить себя и мать, но и обеспечить ей спокойное времяпровождение: отдых, хороший уход, все необходимые препараты. Их соседка, несмотря на уже преклонные годы, с радостью взялась продолжить присматривать за Надеждой, хоть со слов самой женщины, они скорее поддерживали друг друга. В любом случае, это позволяло Маше относительно спокойно работать, не беспокоясь каждую минуту о состоянии своей матери. Вот и в тот вечер, в последний вечер старого мира, она собиралась на очередную свою работу, поспешно приводя в порядок свой изящный футуристический костюм. Никита вот-вот должен был подъехать за ней – он был и шофером, и хорошим другом (братом одной из ее подруг), и бывшим военным, к тому же в ладах с рукопашным боем. Тем не менее, они ни разу не переходили грани дружбы, да никто и не думал делать к этому даже намеков. А щедрая оплата придавала их взаимоотношениям нужный деловой тон. Скорее он был ее телохранителем, оберегая от всяких неадекватов – благо, суровая, покрытая шрамами физиономия позволяла Никите напугать до чертиков среднего пьяного фана без каких-либо затруднений. И сегодня, увы, его способности были Маше просто необходимы. Крайне богатая компания сыновей местных промышленников собиралась устроить вечеринку по высшему разряду – и приглашенной звездой являлась она. Место проведения было ей не особо знакомо – какое-то старинное оборонительное сооружение на окраине города, давно не используемое, но не разворованное, и с превосходной акустикой. Были даже попытки оборудовать это убежище под бар или ночной клуб, но как-то не срослось с Министерством Обороны. Так что получить туда доступ было возможно, а вот что-либо перепланировать или поменять – нет. Впервые побывать там ей довелось, когда туда доставляли ее арендованное оборудование – колонки, пульт, все кабели и примочки… Технарям из местного училища пришлось знатно потрудиться, но они не требовали огромной оплаты, подрабатывали грузчиками – поэтому Маша охотно к ним обращалась за помощью, а последние были только рады помочь местной знаменитости. В другой ситуации она бы еще хорошо подумала, стоит ли соглашаться на подобную работу. Но после дорогостоящего лечения матери ее запасы существенно обнищали, так что выбирать не приходилось. Наведя лоск, она схватила с трюмо жизненно необходимый предмет любой девушки – сумочку – и окликнула соседку, которая чаевничала на кухне с Надеждой. – Валентина Петровна, пожалуйста, закройте дверь! – крикнула Маша, – Ключи в сумке, достать не успеваю, спешу очень! Не забудьте дать маме лекарство! Она хотела бы оттянуть момент расставания, но ее прервал нетерпеливый гудок автомобиля. Никита не был нетерпелив, но никогда не стеснялся ее поторопить, если время поджимало. И вот, после короткой, но ожесточенной гонки по засиженным поздними автомобилистами улицам городка, они въехали на территорию старого гаражного кооператива. Местность была практически пустынна, даже сторожа на покосившейся вышке словно бы никогда и не существовало. Несмотря на опустившуюся на город темень, фонари не загорались – как показалось Маше, потому что зажигать их было некому. Единственным светлым пятном в окружении был разверстый зев крупного убежища, который отбрасывал прямоугольное светлое пятно на ближайшие ступенчатые ряды гаражей, приветливо встречая ожидаемых гостей. – Ну что, Машка, за работу? – напряженно улыбаясь, спросил Никита. Она молча кивнула, примерила на лицо наиболее уместную из своих улыбок, и направилась в широко распахнутые гермоворота, стыдливо укрывшиеся от бледного сияния звезд кирпичным козырьком. Сигнализация привычно пискнула два раза. Ее верный телохранитель последовал за ней. *** Несмотря на большую прибыль, Маша не очень любила такие вечеринки по целому ряду причин. Во-первых, большой толпой ей было проще управлять, проще сдерживать людей, проще очаровать их – почему-то, как она заметила, чем крупнее был зал, тем податливее в ее руках становилась публика. Во-вторых, богатенькие буратины, заказавшие ее выступление, любили накачаться алкоголем, зажать ее в углу и начать грязно домогаться – и даже Никита не всегда мог этому помешать, что подтверждали несколько приводов в милицию. Ей было крайне совестно из-за этого, несмотря на то, что во всех случаях не дошло даже до уголовного дела – стороны решали все полюбовно. И, наконец, в-третьих, она не любила такую публику, потому что среди них было немало крайне неприятных личностей. Как Виктор. Он был, своего рода, «фанатом» ее творчества. И когда она в весьма резкой форме отказала ему, залепив пощечину, он стал ее преследовать, с маниакальной точностью узнавая даты и места ее выступлений. Несмотря на присутствие телохранителя, ей всегда было неуютно под взглядом этого жуткого и долговязого сына совладельца крупнейшей транснациональной IT-компании по производству систем управления базами данных. И она явно не ожидала встретить его здесь – это стало очень неприятным сюрпризом. В полумрачных залах убежища была заранее установлена яркая иллюминация – не настолько, чтобы развеять окружающий мрак, но достаточно, чтобы окрасить его в разные цвета – ядовито-синий, зеленый, розовый. Местами потрескавшиеся стены закрывали огромные панели телевизоров, голубоватым свечением дополнявших атмосферу. В нескольких углах одиноко ютились теплые прожекторы и обогреватели – до прихода людей в этом подземном железобетонном склепе было потрясающе холодно. Кое-где стояли мягкие диваны и столы с угощениями, выпивкой и – да, горстями разноцветных таблеток. Некоторые из гостей уже явно перебрали веществ, и теперь в глубокой нирване сидели в отдалении. Но Маша не была бы лучшей в своем деле, если бы позволила всей этой толпе просто сидеть. Пусть гостей подземелья и было человек 40, включая охрану и поваров, ее тонкий, чистый и сильный голос, разносясь эхом по пустующим помещениям, захватывал слушателей даже против их воли, заставляя подниматься с насиженных мест и двигаться в такт музыке. Не позволял себе пуститься в пляс только ее телохранитель, истуканом стоящий рядом с пультом. Концерт для узкого круга лиц длился не один час, скоро должно было наступить утро. Гости устали плясать, Вадим, именинник, устало развалился на черно-белом валике дивана, в окружении изрядно выпивших девиц; Виктор, не спускавший колючего взгляда с Маши, устроился в темном углу, потягивая какой-то коктейль. Некоторые из молодых людей постепенно отходили от пика действия препаратов, и теперь просто пялились в пространство, сидя на свернутом в рулон ковре у одной из стен и идиотически хихикая. Телевизор вот уже почти час не показывал ничего, кроме стандартной «радуги», и не издавал никаких звуков, кроме раздражающего писка. Маша, было, собиралась уходить – оплата была ей получена уже в полном размере, и задерживаться среди похмельной молодежи было неинтересно. Но внезапно и резко все телевизоры начали передавать одно и то же сообщение. На экране вместо стандартной новостной заставки появилось яркое сообщение «Внимание всем!», а сразу же за ним появилась студия, непохожая на привычную по памяти. Все окружение выглядело по-военному, иначе и сказать было нельзя; кроме того, оборудование со считывателями магнитных лент и дисков явно устарело уже лет тридцать назад. Строго одетая женщина-диктор смотрела в камеру, ожидая команды оператора и изредка моргая. На заднем плане, за ее спиной сновали люди в военной форме, перетаскивающие какие-то кабели и бодро щелкающие рубильниками на серых стальных шкафах с оборудованием. – Это что за хрень? – недоуменно спросил Вадим, нехотя поднимаясь с насиженного места. Обитатели убежища прильнули к экранам, пытаясь разобраться, не свидетелями ли чьей-то грандиозной шутки они становятся. Тем временем, диктор кивнула и быстро начала зачитывать свое сообщение, которое явно уже заучила наизусть: – Внимание, всем, кто слышит это сообщение! По приказу Правительства РФ с настоящего момента вводится режим чрезвычайной ситуации. Просьба внимательно отнестись к дальнейшей информации, от этого зависит ваша жизнь. На территории РФ замечено массированное возникновение очагов нового смертельно опасного заболевания. Симптомы заболевания – повышенная температура, покраснение глаз, возникновение отеков, пузырей с жидкостью и кровью, сильная головная боль и невыносимая ломота в суставах, кровавый кашель. Боль не блокируется практически никакими препаратами, за исключением сильнодействующих веществ – опия, морфия и синтетических аналогов. Помните, зараженные ведут себя неадекватно – кусаются, наносят ранения себе и другим, нападают на родных; ни в коем случае не допускайте ранений, открытые раны являются путями для проникновения инфекции. Зараженных рекомендовано изолировать и не приближаться к ним без серьезной необходимости и мер предосторожности. Если вы находитесь в помещении и имеете доступ к запасам воды и пищи, то лучше не покидайте его. Соберите небольшой запас воды, необходимых лекарств и провизии, все имеющиеся документы и удостоверения личности. Держите окна и двери запертыми, герметизируйте вентиляционные решетки и отверстия, поскольку возможные пути распространения заболевания еще уточняются. Все жилые здания и производственные постройки в городской черте будут осмотрены силами военных и МЧС. Ни в коем случае не препятствуйте эвакуации, не задерживайте работу служб спасения. В случае если в вашу дверь стучатся – откройте и следуйте указаниям эвакуационных групп. В течение 24 часов планируется ввод режима военной операции, в связи с чем работа гражданских служб, средств телефонной связи и телевидения будет приостановлена. Завтра в это же время наша студия снова выйдет с вами на связь, чтобы сообщить новые подробности. Сообщение прервалось так же резко, как и началось, однако эффект его привел в шок всех обитателей старого убежища. Не «взрыв бомбы», не лютое беспокойство, не истерия – именно шок. Непонимание, усиленное похмельем, не дало разрастись панике. Некоторые спросонья вручную набирали номера родных – а потом чертыхались: все было построено крайне добротно, никакие средства современной связи вроде мобильников и дохленьких радиостанций в подземелье не работали, могучие железобетонные стены и потолки надежно экранировали любое излучение, как снаружи, так и изнутри. – Таааак… какого… хрена все это означает? – сонно потирая затылок, протянул именинник. – Если все это не ваш розыгрыш, кстати, совершенно дурацкий, то… пожалуй, пойду-ка я позвоню маме, – нервно протянула одна из девиц, кажется, Алина. Маша было собиралась к ней присоединиться, но со стороны входного шлюза послышались неразборчивые вопли и в главный зал ввалилась компания очень странного вида: худенькая девушка в потрепанном платье с небольшим пистолетом в руках, и израненный, окровавленный парень далеко не атлетической комплекции. Пытавшиеся их задержать секьюрити валялись у стен, не оглушенные, но явно удивленные столь внезапным и успешным вторжением. – Немедленно заприте дверь и не выходите наружу! – прокричал парень, размахивая неповрежденной рукой, – Что вы все встали?! Живо, иначе нас всех сожрут! Вадим медленно поднялся с дивана, потянулся, и одним резким ударом по челюсти свалил доходягу. Но встретив 9-мм ствол пистолета взглядом, трусливо попятился. Испуганное выражение лица спутницы раненого парня сменилось откровенной злостью. – Не верите нам? Мы едва выжили этой ночью, кретина кусок! Еще раз распустишь грабли – получишь в своей туше несколько лишних дырок, – прошипела она, с неприязнью глядя на полупьяного богача. – Давайте все немного успокоимся, – вкрадчиво произнес Виктор, выходя из своего уголка, – Может, расскажете для начала, что случилось? Взъерошив волосы и смахнув закрывающую горящие глаза челку, девушка начала сбивчивый рассказ, в который время от времени вставлял свои замечания и ее товарищ. – Мы не знаем, с чего все началось. Как обычно я пошла на прогулку с Андреем, мы встречаемся, уже третий месяц как съехались. Делать в городе было нечего, поэтому мы пошли в кинотеатр на ночной сеанс, не сидеть же дома… – Хотя если бы мы сидели дома, то возможно, меня бы не ранило, – недовольно прохрипел Андрей, ощупывая челюсть. – Не важно! – недовольно крикнула его подружка, – Все было как обычно – на экране шел какой-то ужастик про зомби или мутантов, мы были… кхм… заняты, так что не слишком-то смотрели на экран. И в один момент мы поняли, что крики ужаса в зале… они не из-за фильма. – А потом какой-то мудел включил освещение, и мы увидели, что все вокруг в крови, и эти… эти твари, они просто жрали тех, кто там сидел! Крики очень быстро стихли, потому что те, кто еще мог кричать, выбегали в боковые проходы, – продолжил парень. – И мы побежали к выходу. Но в развлекательном центре творился такой же бедлам. Все вокруг бегают, кричат, кровь течет рекой, и тут на меня набросилось какое-то чудовище… – Я оттолкнул Лесю и прикрыл собой – эта зверюга меня хорошо поцарапала. Но я отдал ей свою куртку, а пока тупая скотина разбиралась, почему в ней нет человека, я подошел сзади и разбил ей голову какой-то железиной. – Потом мы сбежали оттуда и поймали последнюю маршрутку. Водитель жаловался, что предыдущий пассажир был маньяком, покусал его, у него была рука перемотана. А потом с ним что-то начало происходить, – тут девушка сбилась и замолчала, и инициативу рассказчика снова подхватил раненый. – Он дергался как припадочный. Вырвал руль, машину унесло в кювет, и, в итоге, кабину вместе с ним расплющило как под прессом. Я выбил окно и помог Лесе выбраться. Мы долго петляли по этому гаражнику – это гребаный лабиринт, хоть Минотавра сажай – пока не наткнулись на освещенный вход какого-то подвала. Попытались пройти внутрь, но эти пингвины в черном нас отказались пропускать. Тогда я с ними немного поговорил. Рассказ завершился сдавленным смешком Вадима. – Поговорил? Ты? Не смеши мои кроссовки, упырь. Ты же с первого моего тычка сел на пятую точку, – с издевкой сказал он. В ответ с каким-то звериным проворством раненый поднялся на ноги, легко схватил качка за горло и поднял над полом, так, что его ноги никак не могли нащупать поверхность. А затем без особых усилий швырнул противника в ближайшую колонну, да с такой силой, что с нее дождем посыпалась штукатурка. – Теперь веришь, «герой»? – с презрением спросил Андрей, пошатываясь от кровопотери, – Не понимаю, что это, но без этой хрени мы бы так далеко не добрались… На этой фразе глаза пришельца закатились и он рухнул без сознания на ближайший ковер. Леся, бросив пистолет, кинулась его тормошить, выкрикивая «Андрей! Андрей! Очнись, ради Бога!» И она не услышала, как Виктор бесшумно подошел сзади и подобрал пистолет Макарова, которым она и угрожала Вадиму. Удар рукояткой по затылку привел спутницу зараженного в беспамятство, и позволил остальным получить передышку и обсудить, что делать дальше. – Если они не соврали, то парень уже заражен. И черт его знает, к чему все это может привести. Слышали же новости? Люди становятся бешеными от этой болезни! – озабоченно почесывая подбородок, произнес приглашенный профессиональный музыкант по имени Максим, глядя на распластавшихся незваных гостей. Никита, выступив из-за спины Маши, коротко кивнул: – Лучше связать этого от греха. А ее раз обезоружили, то просто переложить куда-нибудь, – предложил он. – Давай лучше ты, я к нему не прикоснусь, – с суеверным ужасом отшатнулся его собеседник. – Трус! – презрительно сплюнул телохранитель Маши, оттаскивая окровавленное тело парня к трубам системы водоотвода и аккуратно привязывая его руки к одной из перекладин. Девушку же уложили на ближайший диван, и спутницы гостей праздника принялись вокруг нее хлопотать. Но тишина не продлилась и десяти минут. Со стороны входной двери раздались выстрелы, и по ступеням, кувыркаясь, скатилось тело одного из охранников, вдребезги разбив затылок о стальной порожек. Затем послышался тяжелый скрежет задвигаемой двери наружного гермозатвора. Маша видела эту дверь – двухметровая тяжелая стальная плита, которая, казалось, могла выдержать и артиллерийский обстрел, и ядерный удар, и буйство демонических полчищ. Сдвинуть ее с места было не по силам даже четверым охранникам Вадима, и сам факт того, что кто-то ухитрился ее закрыть, привел всех в неописуемый парализующий ужас. А затем по лестнице в сопровождении двух военных спустилось самое значительное лицо города. Мэр, собственной персоной, решил навестить этот праздник жизни. Осклабившись, он оглядывал помещение, явно не предполагая, что кто-то решит устроить в объекте ГО вечеринку с алкоголем и наркотиками. Лица солдат были скрыты масками, но от их взглядов полуобнаженные девицы – танцовщицы и девушки легкого поведения – затрепетали, и вовсе не от вожделения. Им стала ясна полная вседозволенность тех, кто так легко смог пройти на частную вечеринку попросту убивая всех, кто смел преградить путь. – Чудно, чудно. Я гляжу, ты тут здорово развлекаешься, Вадим. Певицу позвал, вон какую красивую… папа-то знает, чем ты тут с друзьями балуешься? Голос лысоватого чинуши звучал участливо, даже несколько заискивающе, но только полный болван не расслышал бы плохо скрываемого раздражения. Уловивший угрозу Вадим попытался, было, напомнить оппоненту, где он находится: – Виталий Палыч, ну вы чо! Этот подвал батя сам выкупил, не знаю только, для чего, ну вот я тут и решил днюху свою отпраздновать, и заодно диплом юриста. Вы-то чо тут делаете? – Пасть закрой, щенок. Еще до всего этого бардака я заколебался за тобой прибирать, – внезапно взвился мэр, – То старуху собьешь на тачке своей, то с наркотой тебя повяжут! Самому не надоело? Да кабы не твой отец – друг мой закадычный, который мне регулярно отстегивал – сидеть бы тебе на нарах… Мечтательно помолчав пару минут, старикан продолжил: – Царствие ему Небесное, олуху. Сына воспитать не смог, все в задницу тебе дул. Все прощал тебе, уроду, пока ты его средства на кабаки да на этих шлюх размалеванных проматывал. И где он теперь? Да его сожрали заживо в его собственном доме! – Что?! – взревел Вадим, бросаясь вперед. Но он не дошел до чиновника каких-то полметра, наткнувшись лицом на приклад автомата, сбивший его с ног. А затем в лоб ему было направлено сразу два орудия умерщвления, доступных для приобретения по всему миру. Автомат Калашникова, несмотря на «моральное устаревание» мог по-прежнему напугать до ежиков в штанах любого, кому не посчастливилось бы заглянуть в дуло. Помолчав с минуту, мэр продолжил свою уничижительную тираду: – С меня довольно этой херни. Вы, сборище малолетних кретинов и проституток, и знать не знаете, какая лютая мясорубка сейчас творится наверху. Большая часть населения города превратилась в стадо бешеных каннибалов, которые беснуются и жрут несчастных, оставшихся в здравом уме, прямо на улицах. Ситуация уже вышла из-под контроля, но мой знакомый друг, генерал в отставке, по своим каналам узнал, что по центру собираются ударить ядерным зарядом. Для особо понятливых перевожу: снаружи не выживет никто. Плюс, такая дрянь наверняка теперь повсюду, из других городов поступали похожие новости. Да что там из городов – из стран! Даже в США ровно та же свистопляска. Где-то это только началось, а где-то еще начнется, суть одна. Это – ночь большого огня, конец света. Я приказал заварить дверь и оставшимся верным людям драпать из города. Выбраться мы не сможем, но только мне известны склады с редкими лекарствами, жизненно необходимыми для их родных и близких – тут он мерзко захихикал – так что вернутся, как пить дать вернутся. Условились мы на месяц. А пока не возвращаются – можно и тут пожить, верно? В конце концов, именно для меня твой отец выкупил и снабжал это старье. Вон в тех помещениях есть некоторый запас жратвы, а вон там – фильтровальная система, очищающая собранную дождевую и грунтовую воду из небольшого источника. Маша покачнулась. Не поддержи ее Никита, она упала бы навзничь. – Не может быть… Мама… – плача, прошептала она, размазывая по лицу остатки макияжа. Многие девушки невольно повторяли и ее слова, и поведение. – Твоя мама наверняка мертва. Сочувствую, но это так. А если и нет, то военные скоро это исправят, – с кривой усмешкой заявил Виталий Павлович, – А пока нужно решить одну коротенькую и простую задачу. Вас в этом убежище существенно больше, чем планировалось, а умирать голодной смертью я не хочу. Синхронный щелчок затворов. – Ничего личного, ребята, – с сухим смешком сказал старый чиновник, а затем обернулся к своим стражам, – Убейте их всех. Того зараженного по возможности пристрелите первым. Тела сбросьте в коллектор номер два. – Принято, – послышался жужжащий ответ из-под маски. Первыми погибли охранники, пытавшиеся отстреливаться из табельного оружия. Используя тактику «один выстрел – один труп» профессиональные вояки быстро зачистили помещение от всех, кто был старше 30. Всю же молодежь, включая истерящую Лесю, согнали в один неосвещенный угол, не пытаясь пересчитать. Никита прикрыл собой девушек, но кроме него больше никого из парней в толпе не было видно. Зараженный Андрей пришел в себя и начал неистово рваться с привязи, выкрикивая что-то нечленораздельное. Одна пуля в голову быстро успокоила его, и Леся с отчаянным криком вырвалась вперед и заколотила по лицу и плечам убийцы своего возлюбленного. Опешив от внезапности нападения, солдат уступил инициативу коллеге, который цинично пристрелил девушку. Услышав три щелчка затвора, три крупных фигуры парализовано замерли. За спинами военных стояли Виктор и Максим, а к голове мэра дробовик приставил уже Вадим. – Собирались, понимаете, пострелять с утра по тарелочкам. Пока не явились какие-то гниды и не начали убивать всех подряд! – почти крича, сын богача с ненавистью обвинял чиновника. Но, внезапно успокоившись, он тихо произнес: – Вы все не прошли проверку и будете утилизованы. Три выстрела слились в один. Шея никогда не была особо защищенным местом бронежилетов, потому телохранителям мэра попросту прострелили затылки. А голова старика взорвалась, подобно арбузу, вызвав приступы истерики среди женской части населения убежища. – Что он там говорил? Коллектор номер два? – протянул Виктор, поглаживая черную сталь пистолета Леси. – Вон люк открыт, – отрывисто кивнул Максим. – Отлично, туда и отправим их тела, – наигранно бодро произнес Вадим. Было заметно, что убийство даже столь малоприятного человека далось ему непросто. Когда с делом уборки было покончено, а трупы неровной кучей валялись на дне десятиметровой квадратной бетонной ямы, снаружи послышался титанически мощный грохот. Сила удара была такова, что всех обитателей подземелья бросило на пол, с некоторых светильников сорвало плафоны, а с потолка посыпалась штукатурка. Из вентиляционных труб волной воздуха выдуло весь скопившийся за годы существования убежища сор. Желтоватый свет ламп на мгновение померк, но затем вновь загорелся. – А этот жирный засранец не соврал, – прошептал Вадим, считая секунды. Все выжившие невольно притихли, оглядывая друг друга и стараясь не смотреть в сторону окровавленных стен. Оставалось их всего два десятка, причем на каждого парня приходилось по две-три девушки. Никого старше 25 лет не осталось в живых, вся охрана была неудачно перебита невовремя заглянувшим на огонек чиновником. – Дверь проверяли? – спросил Никита у вооруженной триады. Виктор лениво кивнул, поигрывая армейским штык-ножом. – Не открывается. И проблема не в том, что мы слабаки – она так плотно задраена, что, скорее всего, этот старпер был прав. Мы, конечно, можем поискать другие выходы, но вряд ли после ядерного удара это безопасно. – Хорошо, – вежливо ответил Никита, оборачиваясь к Маше. – Слушай, я очень сочувствую твоей матери, у меня и у самого там осталась родня, – заговорил он шепотом, взяв ее тонкие руки в свои крупные ладони, – но пока нам лучше остаться здесь, чтобы… Выражение лица его внезапно изменилось. Словно приступ невыносимой боли так и не позволил ему договорить. Отрывисто вдохнув пару раз, Никита стал захлебываться кровью. И только когда он выпрямился в очередной раз, она заметила торчащее из его груди лезвие ножа, самый кончик. Ножа, который по самую рукоять всадил ему в спину Виктор, злорадно ухмыляющийся. Маша отчаянно завопила, пытаясь удержать падающего друга, как Леся цеплялась за раненого Андрея, но ей не хватало сил. – Слушать всем! Мы обследовали запасы. Их хватит на пару месяцев, не более. Поэтому – старый пердун прав, лишние рты теперь придется убирать, – громко и отчетливо выкрикивал Вадим, размахивая пистолетом охранника, – Несогласные пойдут на корм первыми, всем все ясно?! Я не слышу! Грянул выстрел, что-то с визгом пронеслось над головами выживших, которые еще полчаса назад думали, что им крупно повезло. С криками напуганные девушки присели, нестройным хором подтверждая, что им все ясно. Теперь, в условиях первобытной диктатуры, когда реальная власть у того, у кого дубина тяжелее, обречен был всякий, кто не смог бы приспособиться. Цепко схватив извивающуюся Машу за запястье и плотоядно улыбаясь, Виктор потащил ее к двери жилого помещения. Максим и Вадим с понимающими, но злобными усмешками смотрели им вслед. – Я так долго этого ждал! Искал, подкупал, преследовал, надеялся, и вот ты сама пришла в мои руки! Просто подарок судьбы! – смеялся мучитель, поигрывая окровавленным ножом, – Теперь все пойдет иначе, не правда ли? Последним, что она успела заметить в главном зале, было падающее в квадратный проем колодца тело Никиты. А потом… Ее крики слышали все. Но никто не пришел ей на помощь. *** Дни тянулись за днями. Казалось бы, когда ты заперт в бетонном трупохранилище глубоко под землей, должно быть непросто определить, день снаружи или ночь. Поначалу свет в убежище не выключался, но потом, для экономии топлива генератор стали запускать намного реже. А энергии, запасенной в громадных аккумуляторах, стоящих на нижнем, техническом уровне, хватало на считанные часы. Поэтому, несмотря на то, что многие расщепляли мебель на лучины и даже изготавливали факелы, все они со временем привыкли жить в темноте. Ведь темнота не была непроницаемой и абсолютной – взрывной волной серьезно повредило некоторые вентиляционные шахты и прочие надземные сооружения, и теперь они давали хоть немного бледного света тем, кто ползал внизу. Девушек было гораздо больше, чем парней, и многие из них были не в силах за себя постоять. Оставшиеся одиночки погибли в стычках в борьбе за свое место в людской иерархии в первые же дни. Всех прочих же парни разделили между собой, и теперь у всех, кроме Виктора, который обходился одной Машей, было по несколько любовниц. Не всегда девушки разделяли влечение своих «покровителей», но угрозы оружием и расправой, как правило, действовали безотказно. Если же и они не помогали – в ход шло неприкрытое насилие. Каждый получал то, что мог взять. Кровью, болью и страхом была выстроена новая система, свое небольшое изолированное общество, где сильные по своему желанию угнетали и опекали слабых, не спрашивая их мнения. Маша уже не могла сказать, сколько времени прошло. Она честно пыталась делать зарубки на стене, но иногда из-за избиений или изнасилований забывала поставить черту, и со временем совсем забросила это дело. Холод, голод, пыль и грязь стали уже чем-то вполне привычным. Большой удачей для Маши было бы поспать не на войлочном ковре, укрывшись мешковиной, а в теплом спальнике, но... она ненавидела эти моменты, потому что спать в нем одна она не могла. Виктор распоряжался ей как хотел, большую часть времени удерживая ее на привязи. С одной стороны, остальные парни относились к нему подозрительно, а с другой, им двоим требовалось существенно меньше еды, чем другим. Поэтому на ритуальный поединок его не вызывали ни разу. Да, запасы еды были сильно ограничены, и каждый из жителей этого убежища буквально физически чувствовал, как по пятам за ним следует призрак голодной смерти. Первые дни прошли вполне мирно, но когда к концу подошла первая коробка сухпайков, Вадим, ставший негласным лидером, объявил, что по жребию двое парней должны будут сойтись в поединке, используя любое свое оружие и любые приемы. Бой велся до смерти оппонента, победитель получал паек и право распоряжаться гаремом проигравшего. Например, мог их всех убить и зажарить – да, каннибализм очень скоро стал обыденным явлением. Но в то же время очень многие (в их числе была и Маша) испытывали непреодолимую тошноту при виде жареной человечины, и их не принуждали есть; все же, не каждый может спокойно есть мясо, зная, что оно принадлежало милой девушке с короткой стрижкой, которую победивший в бою парень решил употребить в пищу, а не по какому-то иному назначению. В обществе, где нет ограничивающих факторов, мораль деградирует быстро. Маша не уставала ужасаться этой скорости. Но гораздо быстрее, чем они успели установить эти варварские правила и обычаи, над ними нависла куда большая опасность – заражение. Андрей, видимо, ухитрился выжить, будучи сброшенным в коллектор. Вероятно, первые недели он уничтожал трупы, которые были сброшены вниз в самой первой схватке или питался крысами, слизнями и прочей мерзостью, а затем, когда пища кончилась, бледный ужас вырвался из квадратного отверстия в бетонном полу и утащил вниз одну из обитательниц подземелья. Пули причиняли ему боль, и даже ранили, но убить не могли. Тогда Вадим оперативно перекроил обоснование снижения численности, как необходимость задабривать страшного зверя. И действительно, одного тела в неделю тому чудовищу, которым стал Андрей, вполне хватало, и наверх он уже не поднимался, потому что не видел необходимости. Не отрывая взгляда от толстой и проржавевшей решетки вентиляции, из-за которой пробивался бледный белый свет, Маша поежилась. Температура в убежище была постоянной, но весьма невысокой, из-за чего одна ее ровесница слегла с пневмонией, и в отсутствие подходящего лечения и питания, стала внеочередной жертвой «бледного ужаса». Да, так они называли единственного увиденного ими зараженного – там, где молчит наука, буйным цветом расцветают суеверия. Никто из них даже не помнил уже слова «зараженный». Проведя рукой по плечу, Маша зашипела, задев зеленоватый синяк от каблука Виктора. Поскольку смерть Никиты и каждодневное насилие вызывали в ней только ненависть, она не была с ним нежна. И поганец отвечал ей взаимностью. Одежды из запасов убежища он ей не давал, что вынудило ее из лохмотьев сценического костюма грубо сшить хоть что-нибудь пригодное для того, чтобы прикрыть срамные места. Вместо теплой воды, на обогрев которой уходило топливо, он мыл ее под бешеным напором ледяной воды, которая, вероятно, поступала в бункер из какого-то водоносного слоя, поскольку имела привкус извести, а не ржавчины. Чудом было то, что она не последовала за единственной заболевшей – хотя бы кормил он ее по-человечески. Но насиловал по-звериному. Добытые ей в вещах одной из мертвых девушек противозачаточные таблетки кончились слишком быстро. Ей довелось пережить и непрекращающиеся побои, и совершенно нежеланную беременность, и выкидыш на раннем сроке, и раздирающую нутро боль, словно кто-то водил по животу изнутри мелкой теркой, и кровь, кровь, много крови. Она даже не чувствовала ужаса или сожаления, когда совершенно непохожий на человека кусок плоти, измазанный ее кровью, с влажным шлепком упал на дно коллектора номер два. Вечерние часы Виктор проводил весьма апатично, не покидая их угла, и позволяя ей лазить где ей вздумается. Он прекрасно знал, что Маша вернется к нему, поскольку успел изучить все помещения убежища и мог найти ее где угодно. А Маша, как Дюймовочка из своей любимой детской сказки, каждый вечер ходила к главной вентиляционной решетке прощаться с Солнцем. Пока ее крот-каннибал не возвращал ее в кровавую реальность резким, как удар кнута, окриком. Солнце еще светило, но уже много слабее, чем днем. Приближалось время общего собрания – обычая, введенного Вадимом, чтобы обеспечить хоть какую-то общность для разношерстного сборища выживших. К тому же, так всегда можно было увидеть, кто истощен или убит депрессией настолько, что не может даже выползти в главный зал. Тогда не было нужды выбирать жертву для «бледного ужаса». *** Семь парней стояли широким кругом, имея возможность держать друг друга в поле зрения. А за ними с затравленным и опустошенным выражением глаз держались девушки, относящиеся к гаремам. Больше всех гарем был, разумеется, у Вадима, который, поигрывая крупнокалиберным армейским пистолетом, стоял прямо под вентиляционной решеткой. За его спиной стояли четыре вполне сытые и довольные девушки. Хотя всего лишь два дня назад их было пять. Меньше всего пассий было у Виктора, который кроме Маши ни в ком и ни в чем не нуждался, и обходился всего лишь пистолетом Макарова. Все прочие были вооружены по-своему: кто-то взял АК с трупов солдат, кто-то использовал дробовики, а кто-то даже сохранил для себя ПП мертвых охранников. Девушек в оставшихся гаремах было по две-три, и каннибализм они уже не практиковали, потому что пищи хватало и так. – Итак, мы собрались здесь, чтобы решить, чем кормить бледный ужас, – растягивая слова, начал Вадим. – Если бы ты не сожрал ту девчонку, то нам было бы, чем его кормить, – мрачно выкрикнул Максим, сжимая в руках дробовик. Глаза лидера недобро сузились. – Ты же не хочешь бросить мне вызов, Макс? Я ценю твою помощь в первые дни войны, но знай же меру. Начнешь борзеть – я без церемоний отправлю тебя на корм этой твари. – Руки коротки, – бросил бывший музыкант, передергивая затвор музыкального инструмента погибели, который еще в первую всемирную мясорубку был прозван «окопной метлой». С громким смешком Вадим лениво потянулся за оружием. Он знал, что противник не станет стрелять, пока не разойдутся все, кто непричастен к сваре. – Да это бунт! Вот это понимаю, давно уже такого не было. Давай, дрищ, покажи, на что ты способен! Свалите все отсюда! – задорно выкрикивал он, заряжая пистолет Стечкина. Виктор грубо дернул Машу за руку, оттаскивая ее в сторону. Аналогично поступали со своими любовницами и остальные. Но тут произошло то, чего не ожидал совершенно никто. Из шахты над их головами послышался странный шум. Посыпалась штукатурка. А затем, кувыркаясь и разбрасывая рубиново-красные искры, на прутья решетки упало что-то смрадно дымящее, напоминающее небольшой фейерверк. Бросить его вниз зверь бы явно не мог – снаружи к ним пытался проникнуть человек! – Я здесь! Помогите! Заберите меня отсюда! – громко и звонко крикнула Маша. Прочие девушки на нее зашикали, а Виктор влепил затрещину, но, кажется, крик возымел должный эффект. Раздался шум, в шахте послышался тяжелый грохот, а затем решетка, выбитая ударом ноги, полетела вниз. Сверху опустилась веревка, а затем некто в длинном темно-сером плаще начал неуклюже спускаться вниз, явно цепляясь чем-то за уступ. На последних двух метрах пришелец с поверхности сорвался, но, приземлившись на ноги, медленно поднял свое скрытое противогазом лицо на уровень глаз Вадима. Человек извне был несколько ниже заводилы обитателей подземелья, и даже в плотной одежде с множеством карманов был менее массивен. Шипящие вздохи начисто убили все веселье у тех, кто улыбался, наблюдая за спуском неведомого гостя. Противогаз означал в их понимании одно – снаружи произошло нечто страшное, и люди там уже, возможно, и не люди вовсе. А значит, и пришелец мог явиться к ним вовсе не с добром. Неуловимым движением закутанная в темную ткань фигура достала из-за плеча массивный и короткий штурмовой автомат с коробчатым магазином, и механически щелкнула предохранителем и затвором. Автомат незваный гость держал на уровне груди, не поднимая ствол и не наводя его на присутствующих. Вместо каких-либо слов, он протянул руку к голове и опустил вниз небольшой оптический прибор, закрывший правый окуляр противогаза. – Эта, слышь! Ты меня видишь вообще? Только Вадим, давно отвыкший от правил вежливости, мог начать диалог с вооруженным до зубов человеком с такой фразы. Но смелости ему придавало то, что человек был один, а за его спиной стояло еще шесть вполне боеспособных парней, готовых сражаться и убивать. – Держу пари, ты дальше своего носа в этой темноте не видишь, – с издевкой продолжал он, подходя ближе к таинственному пришельцу, который все свое внимание, казалось, сосредоточил на нем, – А нам нужно наверх! Наверх, понимаешь? И нас тут намного больше, у тебя тупо патронов на всех не хватит! Так что давай-ка, бросай ствол, к стене и раздева… Договорить ему, увы, не было суждено. Толкая речь, либо осознанно, либо случайно, Вадим поднял ствол оружия на вооруженного гостя, и тот среагировал мгновенно, резко и совершенно автоматически. Настолько быстро, что первые несколько секунд все мучительно соображали, откуда на светлых стенах появилось два круглых красных пятна, и почему Вадим, оседая и кашляя кровью, падает вперед всем телом. Одна пуля из крупнокалиберного автомата пробила его живот, а вторая проделала широкий тоннель в грудной клетке, и оба смертоносных куска боевого сплава засели глубоко в стене. И ровно через три секунды после смерти предводителя скатившихся до каннибализма выживших разразилась такая страшная паника, какой не видели эти стены со времен первого пришествия «бледного ужаса». Парни, разгоняя паникующих пассий, отчаянно пытались нанести хоть сколько-то значимый урон одинокой темной фигуре, но против снабженного мощнейшим оружием противника, прекрасно наблюдающего их в ПНВ и имеющего вшитые в одежду броневые элементы, они не могли сделать практически ничего. Используя широкие бетонные колонны, их враг быстрыми и резкими шагами перемещался из укрытия в укрытие, навскидку отстреливая все новых и новых обороняющихся. Бойня в главном зале продлилась не больше пяти минут, затем сопротивление было подавлено. Гаремы с ранеными и убитыми расползлись по своим углам, оставив неизвестного бродить в потемках, спотыкаясь о трупы. Но его замешательство продлилось недолго – убийца направился в сторону жилого помещения, из которого доносились отчаянные крики. Сразу же после начала стрельбы Виктор схватил Машу за шиворот и утащил в их каморку, невзирая на ее отчаянные попытки высвободиться. Бросив девушку на пол, он принялся угощать ее ударами, пиная скрючившуюся в уголке фигуру своей «возлюбленной». – Что, сучка, к этому терминатору сбежать решила?! Я тебя отучу своевольничать, дрянь неблагодарная! – орал ее мучитель, нанося удар за ударом. Маша же горько плакала, издавая дикие крики боли и ярости; пришедший с поверхности человек, кем бы он ни был, являлся для нее ключом к свободе, путем наружу, к свету, к ветру, к небу, к спасению! И теперь эта надежда вновь была вырвана у нее из рук! Но экзекуция не продлилась долго. Виктор вдруг осекся, перестал бить и чуть отступил от нее. Со стоном распрямившись и прислонив спину к стене, она поняла причину такого поведения. В проеме стояла высокая и темная фигура гостя из вентиляции. Автомат его пока не был направлен на соперника, но держал солдат его так, что было очевидно – он привык с ним обращаться, и способен в кратчайший срок привести оружие в боевое положение, прицелиться и поразить цель. Однако Виктор не смог бы выживать так долго, не будь он достаточно изворотлив. Направив ствол пистолета на Машу, он завопил: – Бросай оружие! Слышишь?! Не то я ее пристрелю! Любое движение в мою сторону и я нажму курок, чтобы ты мог полюбоваться, какого цвета у нее мозги! Гость верно оценил положение, сделал успокаивающий жест, освободился от оружейного ремня и швырнул тяжелый автомат под ноги противнику. А затем, пока внимание врага было приковано к новому предмету, сделал резкий шаг вперед и неуловимое движение рукой. Послышался звук трения металла, перешедший в гудящий звон, раздался выстрел. Пуля выбила фонтанчик пыли и штукатурки из стены буквально на ладонь от головы Маши и срикошетила куда-то в сторону. С дико выпученными глазами Виктор смотрел на кровоточащий обрубок на месте его правой руки, пока отрубивший ему кисть человек спокойно убирал длинный и широкий тесак обратно в ножны. А затем с визгом и криком бывший «покровитель» Маши рухнул на пол, и стал кататься, вопя от боли и ужаса и баюкая свою окровавленную руку. Подобрав свое оружие и отрубленную кисть, все еще сжимающую пистолет, незнакомец медленно подошел к Маше и посмотрел ей прямо в лицо. Тихое шипение клапанов дыхания говорило, что перед ней все же нечто живое. Пустые окуляры противогаза не выражали совершенно ничего, отражая ее бледное и испуганное лицо. А затем она услышала вопрос. – Жить – хочешь? – произнес жужжащий голос, пока страшные стеклянные глаза противогазной маски глядели ей прямо в душу. Ее собеседник ожидал ответа, пока она собиралась с мыслями. И Маша интуитивно почувствовала, что если это одухотворенное чудовище с зеркальными глазами, отражающими ее страхи, получит положительный ответ, то она сможет получить свой шанс на жизнь и свободу. В любом случае это было лучше, чем оставаться гнить в подземелье. Медленно и уверенно она кивнула, превозмогая боязливость. Поднявшись с шипящим выдохом, солдат бросил ей пистолет Виктора, и сказал одно-единственное слово: – Выживай. Наблюдавший эту сцену мучитель Маши задрожал от ужаса. Несмотря на льющуюся широким потоком кровь, он с отчаянным криком бросился бежать, и закутанный в шинель гость не препятствовал этому. Но как бы быстро Виктор ни бежал, пули настигли его уже на пороге комнаты. С полным ненависти торжествующим воплем Маша разрядила оставшиеся патроны прямо в спину ублюдка, и хоть из семи пуль в цель попали только пять, минимум три ранения были смертельными. Бегущий человек споткнулся и рухнул лицом вниз как подкошенный, под ним растекалась багрово-черная лужа. Но этого было мало за все месяцы истязаний, боль и ярость требовали выхода. Сорвавшись с места, она вырвала из ножен опешившего солдата с поверхности тесак, и с дикими криками принялась рубить растянувшееся перед ней тело. А затем пространство вокруг наполнилось белыми полосами, похожими на телевизионные помехи. Потолок стал бешено вращаться, и Маше пришлось сесть, чтобы не упасть. Глаза закрылись сами собой. Прилив сил в состоянии аффекта дорого ей обошелся. *** Придя в сознание, Маша увидела все тот же потолок, серый, покрытый пузырями и трещинами. Первая же мысль – о том, что все произошедшее было лишь ее сном или фантазией – заставила ее горько съежиться. Она лежала на спальном мешке Виктора, укрытая чем-то тяжелым. Непривычно тяжелым. Вскоре она ощутила металлический кислый запах свежепролитой крови, почувствовала кожей грубый материал серой шинели, и сон ее развеялся быстрее, чем дым на ветру. Тот, кто укрыл ее своей шинелью, сидел, припав на одно колено, в стороне, укрывшись от вражеских пуль за краем дверного проема, и целился в направлении главного зала и одиноко болтающейся веревки. В полумраке сложно было разглядеть черты внешности за исключением светлых волос, тем более что противогаз ее спаситель так и не снял. Но по комплекции он не превосходил Виктора, а тот был куда меньше Вадима и Никиты по габаритам. В положении его чувствовалась напряженность, которая была естественна и понятна – в убежище оставалось предостаточно людей, которые могли желать его смерти. С шумом сползшей шинели Маша резко поднялась, но вернувшееся головокружение заставило ее замереть неподвижно на пару мгновений. Когда она пришла в себя, незнакомец уже сидел, повернувшись к ней. Видимо, поначалу он взял ее на прицел, потому что отводил автомат в сторону, будто смущаясь. Затем, грубо подняв ее на ноги, всучил ей автомат, набросил на плечи шинель и стал застегиваться, недовольно ворча что-то неразборчивое. Подобное поведение выглядело очень забавно, и Маша даже позволила бы себе рассмеяться, если бы не видела, с какой легкостью этот человек расправился с теми, кто посмел поднять на него оружие. А ведь ей еще казалось, что Виктор сумел отучить ее улыбаться. – Долго я спала? – спросила она. Вопрос остался без ответа – либо собеседник не услышал ее, либо не пожелал отвечать. Наконец, сладив с шинелью, он забрал у нее свое оружие, сделал манящий жест рукой, а затем поднял ствол в боевое положение и крадущимися шагами направился к единственному выходу. Маша последовала за ним. Веревка была на своем месте, но из-за неудачного «приземления» гостя с поверхности угодила на острый выступ металла. Теперь при неосторожном подъеме она неизбежно перетерлась бы, и тогда они оба остались бы внизу. Поэтому спутник Маши молча подтолкнул ее – видимо, потому что она была гораздо легче его. Вспомнив школьные уроки физкультуры, она полезла наверх. Конечно, по тонкой веревке подниматься было сложнее, чем по толстому канату, но кто-то заблаговременно навязал на ней узлов, которые помогали цепляться, облегчая подъем. Наконец, она с трудом перевалилась через холодный бетонный край отверстия, и оказалась в тесной узкой комнате. Наверх вела короткая лестница, утопленная в выемку в стене. Из вертикальной шахты прямо над ней пробивались желтоватые лучи солнца. Тяжело пыхтя, вслед за ней поднялся и ее освободитель. В тесной вентиляционной шахте двоим было трудновато разминуться, поэтому, отстранив ее от лестницы, он начал подъем сам. Когда с тихим шорохом шинель исчезла за верхним уступом, она увидела прислоненный к стене автомат. Кем бы ни был этот пришелец, он доверил ей свое оружие уже во второй раз – и в этом случае, чтобы не оставлять ее беззащитной. Но задерживаться здесь, между подземельем и поверхностью, в планы Маши не входило. Забросив тяжелый автомат за плечо, она продолжила подъем. Оставшиеся внизу было бросились за беглецами – натянутая веревка издавала гудящий звук. Но с сухим треском она перетерлась окончательно и лопнула. Глухой удар дополнил жалобный вопль отчаяния. А затем его перебили крики ужаса – извечный кошмар выживших выбрался из своего коллектора, и с ним один на один оказались те, кто забыл в этот вечер принести ему достойную жертву. Шансов спастись от него у обитателей убежища больше не оставалось. *** Выбравшись вслед за мрачной фигурой в насквозь проржавевшее оконце, Маша лишилась дара речи. Глаза ее застилали слезы – впервые за много месяцев над ее головой простиралось бесконечное небо, а не давящий потолок. Даже сырая и промозглая осенняя земля казалась ей свежей и благоуханной после спертой вони убежища. С возвышения, в склоне которого и были прорыты бетонные артерии убежища, открывался потрясающий вид на поистине апокалиптический пейзаж. Внизу, на земле виднелись руины высотных зданий, окраины были уничтожены уже после большого взрыва. По городу били чем-то крайне разрушительным, оставившим титанических размеров воронки на месте домов. Словно обугленные кости из золы костра, поднимались ввысь причудливо искореженные и искаженные остовы офисных высоток в центре города, многие из них были наклонены, так, словно какой-то великан решил сыграть ими в «эффект домино», но потом вдруг остановил падение костяшек. Но она смотрела на город не дольше пары секунд. Разгораясь все ярче, разъедая отступающую ночную темень, все пространство перед ней заполнял ярко-желтый огонь дарящего жизнь светила. Рассвет протянул по изрытой войной земле длинные тени, но с каждой минутой они становились короче. Холодный октябрьский ветер, последний выдох ночи, до дрожи приласкал ее своими леденящими ладонями, напомнив, что она больше не скована ничем и никем. Маша впала в какое-то забытье, очнувшись только в тесном боевом отделении трясущейся бронемашины. Знакомая шинель укрывала ее плечи, прямо над ней было подвесное место стрелка, и в поднятый люк время от времени пробивались лучи нового дня. Нового мира, который ей еще только предстояло освоить. Убаюканная покачиванием машины, она уснула. Проснулась она, когда движение бронемашины уже прекратилось. Протерев заспанные глаза, она вяло натянула рукава шинели, которые были ей немного длинны, и осторожно потянулась к ближайшему люку. Они стояли где-то на западной окраине города, чуть дальше того места, где был ее микрорайон. Был, потому что с возвышенности было прекрасно видно, что все здания, включая дом ее матери, были уничтожены. Но Маша-Мику уже давно оплакала самого драгоценного своего человека, и не винила себя в ее гибели – от обрушившегося с небес огненного смерча она не смогла бы никого спасти. Вытащивший ее светловолосый парень сидел возле костерка, деловито помешивая какое-то варево в солдатском котелке. Из причудливо изогнутой сковородки несло чем-то жареным. Увидев заспанную гостью, он тепло улыбнулся, и поздоровался: – Доброе утро. Хорошо, что ты проснулась, я завтрак приготовил уже. В ведре есть вода, мыло я тебе дам, – тут он указал на стоящее рядом с колесом пластиковое ведерко, – умоешься, приведешь себя в порядок. Заодно взбодришься. Машу несказанно удивило, что ее новый знакомый так спокойно и доверчиво с ней держится. Без подозрений, без опасений, что она схватит пушку и прострелит ему голову. – Кто ты? Как тебя зовут? – несколько взволнованно спросила она. Слегка нахмурившись и спрятав улыбку, парень ответил: – Александр Демидов. Майор Армии Жизни, точнее, бывший майор. Не знаю, сколько ты просидела в той яме, но с начала этого кошмара прошло уже полгода. Сейчас октябрь. Попытавшись выбраться из люка, Маша зацепилась за какой-то выступ, и, замахав руками, рухнула вниз. Если бы не Александр, успевший ее подхватить, она неизбежно что-нибудь бы себе разбила – нос, губы, зубы, лоб, или все лицо. – Спасибо, – выпутываясь, неловко пробормотала она. Мимоходом она успела отметить, что светлые волосы бывшего солдата перемежались с пепельно-серыми. На правой щеке его кожа жестко сморщилась, и напоминала чем-то чешую – вероятно, это был шрам от ожога. Аккуратно опустив ее на землю, Александр отошел к костру. – Кстати, меня зовут Маша. Мама звала меня Мику, но мне привычнее русское имя, – сказала Маша, закончив с умыванием, – Что ты теперь со мной сделаешь? Ответ на этот вопрос пугал ее больше всего. До последнего момента она не задумывалась, зачем этот молчаливый убийца тащит ее наверх за собой. На команду спасателей он явно не тянул, и убежище наверняка нашел случайно. А когда встреча двух людей определена случайностью – исход ее неизвестен никому. – Лагерей для беженцев уже нигде нет, как и самих беженцев, – начал свой рассказ Александр, – Безопасных мест, которые бы защищались войсками тоже немного, и мне неизвестно их местоположение. Все, что я могу сделать, чтобы обезопасить тебя – отвезти на один из складов продовольствия Армии Жизни. При жизни, хех, у нее была крайне хорошо развита система снабжения и складская логистика. Наши отцы-командиры очень грамотно запасали ресурсы на будущее – топливо, лекарства, еду, боеприпасы и оружие. Ничто из этого не хранилось в одной большой куче. Я могу отвезти тебя на склад еды и оставить там бессменным сторожем. Питаться тебе будет чем, оружие там найдется, а рисковать и встречаться с зараженными не будет необходимости. Маша заправила выпавшую прядь за ухо, и задала еще один вопрос, волновавший ее не меньше. – А почему ты не хочешь взять меня с собой? У тебя ведь нет спутницы, – тут она осеклась, потому что вряд ли было тактично спрашивать о личной жизни человека, которого ты встретил несколько часов назад. Но ее собеседник только горько усмехнулся. – Да, мне не слишком везет с прекрасными принцессами, а вот чудовищ хоть отбавляй… Я привык путешествовать один, потому что так мне не приходится нести ответственность за кого-то еще, – прямо и просто ответил он, – Хотя я очень рад, что нашел тебя. Мне уже доводилось помогать некоторым беженцам, но никто из них не благодарил меня так, как это сделала ты. Вспыхнув, Маша попыталась прикинуть, что она могла устроить в бессознательном состоянии, и что этот парень мог о ней подумать. Но узнать правду можно было только одним способом. – Скажи честно… что я сделала? – не поднимая глаз, спросила она. Видя ее реакцию, Александр тихо засмеялся. – Ты смотрела куда-то вдаль. Рассвет – красивое зрелище, а я проторчал в убежище всю ночь, так что тоже был под впечатлением. Но потом ты запела. Чистым и красивым голосом ты пела что-то переливчатое, легкое. Язык явно отличался от русского, так что я не могу рассказать, что именно ты мне пела, но ничего красивее мне слышать не доводилось. Девушку, которая умеет так выражать свою благодарность, стоит спасать, не считаешь? Покрасневшая до ушей певица кивнула. – И что было потом? – робко поинтересовалась она. – Ты была как загипнотизированная. Я завернул тебя в свою шинель, с большим трудом протиснул в люк и уложил там, где обычно сам сплю, – закончил свое повествование ее спутник. – И все? – Да, и все. Ты была страшно вымотана, поэтому я решил не мешать тебе отдыхать. Думаю, там внизу тебе жилось несладко. Маша помрачнела. Ей не хотелось вдаваться в подробности. – Да, ты прав. Воцарилось неловкое молчание. Каждый перебирал в памяти что-то свое. Опомнившись, Александр предложил: – Давай есть уже, а то остынет! – Итадакимас, – поддержала его спасенная. После еды они вместе вымыли посуду дождевой водой из соседней бочки, в которую Александр кинул несколько обеззараживающих таблеток. А затем, резко вздохнув, Маша решительно повернулась к нему, и, убирая непослушные волосы назад, высказала свое предложение. – Пусть я и знаю тебя всего ничего, но ты мне кажешься очень хорошим человеком. Первое впечатление обманчиво, но если в этом мире все так плохо, как ты говоришь, то безопаснее всего мне будет не на каком-то складе, а рядом с тобой. Усталый и непонимающий взгляд был ей ответом. Но прежде чем ее собеседник успел возразить, она замкнула его губы тонким пальчиком. – Да, ты научил меня убивать. Но никто кроме тебя не сможет научить меня обращаться с оружием. И если ты увезешь меня на склад, и туда нагрянет много людей, много врагов – я не смогу справиться со всеми, понимаешь? А бежать мне будет некуда. Аккуратно отводя ее руку, Александр ответил: – Хорошо, я тебя понял. Это все равно, что загнать тебя в угол. Если ты хочешь поехать со мной – я не стану возражать против твоей компании, и обучу всему, что может тебе понадобиться, чтобы выживать. Всему, что успел узнать сам, конечно. А затем, отвернувшись, добавил: – Потому что ты первый живой человек за много месяцев, которого я не вижу мертвым. С этой неоднозначной фразы и началось их совместное путешествие.