Saviors and Hellion Smiles

Это был мой выходной, и я не знала, что мне делать. Я чувствовала себя такой бесполезной, лежа в постели после хорошего девятичасового сна. Казалось, он специально не приходил ко мне, когда я больше всего нуждалась в нём, но сон — непонятная вещь, когда он приходит в подходящее время и при необходимости. Я старалась не останавливаться на этом и, покинув постель, как только солнце полностью взошло, постаралась отогнать чувство собственной бесполезности. На этот раз я решила налить себе чаю вместо обычной тошнотворной чашки кофе, которую пила я, чтобы не заснуть на работе, например, когда моя бессонница прогрессировала, я практически не спала и потихоньку начинала чувствовать себя несколько апатично и отчуждённо. Практически отключаться во время своей смены в больнице — не самый лучший способ работать, поскольку это позволяло легко нечаянно неправильно что-то зашить или, может даже, случайно дать неправильное лекарство. Я не хотела быть ответственной за чужую смерть, и я поняла, что могла принять в своей жизни немного отчаяния в обмен на невинную жизнь. Сегодня у меня было время, чтобы спокойно съесть свой завтрак, а не давиться им, что и происходило практически каждый день. Я села за стол с книгой в руке, с чашкой английского чая в другой рядом с окном. Я закуталась в одеяло, чтобы согреться, ибо через разбитое окно проходил холод, сидя на старом, потрёпанном мягком кресле перед моим обычным, довольно маленьким телевизором. Это была не роскошная комната, но прекрасное место для молодой, одинокой медсестры, которая только недавно закончила колледж и просто пытается выжить на многочасовой смене и при среднем доходе. Но сегодня не тот день, когда приходится зацикливаться на проблемах, и, читая книгу, я пыталась не думать о повседневных заботах. К одиннадцати часам я оставила все надежды на нормальный отдых. Вместо этого я направилась в местный супермаркет со списком необходимых продуктов в руках, так как еды в доме практически не было. Как обычно, в магазине никого не было, за исключением нескольких пожилых граждан и некоторых домохозяек, у которых появилось свободное время, пока их дети находились в школе, а мужья на работах. Я чувствовала себя некомфортно в своих обычных джинсах и потрёпанной футболке… потому что уже привыкла к медицинской форме, которую начала воспринимать как повседневную одежду. Вычёркивая по пути продукты из списка, я заметила стенд, на котором лежали различные игрушки и головоломки, и я вспомнила о том, что хотела придумать новое развлечение для Джокера. Большая часть всего этого являлась игрушками для детей, например, дешёвые пластиковые водяные пистолеты и книжка-раскраска принцесс, но я с лёгкостью могла вспомнить, что он упомянул свою серьёзную нелюбовь к огнестрельному оружию, так что он, вероятно, просто разобьёт игрушку на миллион кусочков, если я даже осмелюсь протянуть её ему. Но в конце концов я нашла несколько подходящих вещей, таких как кроссворды и какой-нибудь недорогой набор модели самолёта для людей, увлекающихся хобби. Я взяла несколько кроссвордов и набор для сборки модели корабля, зная, что ему нравятся вещи, которые были созданы для уничтожения, и, возможно, что это займёт его в течение нескольких долгих часов, проведённых во сне или переворачивая своими пальцами страницы книг, если он на самом деле не читал или думал о бомбах или Бэтмене. Казалось, он был помешан на Бэтмене… словно он был очарован, но никак не мог понять, что заставило человека за маской действовать. Время близилось к полвторому, когда я начала полностью ощущать себя беспомощной и почувствовала, что не могу найти ничего забавного, кроме как бесцельно кружиться вокруг, наблюдая за чем-то, что бы отвлекало меня от моей скучной, бесцельной жизни. Работа была в приоритете… я бы никогда не выделила себе времени на отношения, и большинство людей из медицинской школы, в которой я училась, переключились на что-то большее и лучшее. Мне было грустно признать, что я являлась трудоголиком, который не мог ничего делать, кроме того, чтобы тратить всё своё время на зашивание кровоточащих ран и лечение хронических болей в желудке. Мне серьёзно необходимо рассмотреть вопрос о появлении личной жизни. Я провела день, смотря банальный романтический фильм, который взбодрил и осчастливил меня, затем направилась в парк с мешком белого хлеба, дабы покормить уток в пруду. Они хрипло крякали на меня, выпрашивая больше, даже после того, как съели весь хлеб из мешка. Через некоторое время я начала чувствовать себя виноватой, потому что просто сидела там, позволяя им смотреть в мою сторону, как будто они пытались молча загипнотизировать меня, чтобы я дала им больше хлеба даже тогда, когда того больше не осталось, и я, наконец, отошла, чтобы полюбоваться парком. Деревья были голыми, поражёнными холодом осени, что нависла над Готэмом, а земля была усеяна самыми разными яркими листьями, цвет которых варьировался от мягко-жёлтого до ярко-красного… они заставили меня подумать о моём пациенте в больнице, и я покинула парк с этими опасными мыслями, что заползли ко мне в голову. Тот факт, что я не могла дождаться, когда вернусь в больницу, планируя сделать это к шести, начал меня беспокоить. Я полагала, что это просто моё чувство собственной бесполезности, которое вызывало сильное волнение во мне, что идея делать что-то полезное не смогла воплотиться в реальность в проведённом в пустую дне. Это также могло означать то, что я была немного обеспокоена, пока он был там один, со всеми этими людьми, которые непосредственно пострадали от его серий убийств и бесчисленных взрывов, что оставили их без матерей, отцов, братьев, сестёр и близких друзей. Так или иначе… Меня не сильно любили на работе, но после того, как я оставила ему закуску на весь день, пока не буду находиться там,и думала, не хочет ли он настоящей еды, после поедания чуши на протяжении двенадцати часов, я решила появиться с чем-то, может, менее отвратительным, чем больничная еда. Я не могла винить человека за нежелание есть это… несколько раз я поступала туда, и каждый раз эта еда была отвратительной. Я остановилась на спагетти из итальянского магазина, который находился через дорогу от парка, тайное сокровище, в которое я любила ходить, когда мне было лень готовить ужин и появлялось желание сбежать из своей маленькой квартиры. Он был тускло освещён, что придавало ему некую романтичность, которая иногда заставляла чувствовать себя неуместной среди супружеских пар, разбавляющих пасту тёмным, тёплым вином, но я обычно не обращала на это внимания. Менеджер был мягким и милым, иностранец, который переехал в город только со своей женой и десятью долларами в кармане после миграции из Италии… я всегда думала о том, насколько интересной личностью был он, и всегда возвращалась, только чтобы поддержать его небольшой бизнес на плаву. Сказать, что мне не совсем были рады, когда я вошла в эти двери с коробкой спагетти Агостино в руке, косясь на мою повседневную одежду, было преуменьшением. Я получила несколько сердитых взглядов, в то время как некоторые просто прошли мимо, даже не посмотрев в мою сторону, видимо, были слишком уставшими, чтобы действительно заботиться об изгое, которая пришла сюда в её выходной. Они все знали, зачем я здесь, и думаю, что некоторые из них были достаточно наглыми, чтобы тешить себя мыслью, что я начала становится одержимой своим пациентом. Можно без преувеличения сказать, что некоторые из них думали, что я схожу с ума. Мне действительно было всё равно, кто что думал… Возможно, если бы это случилось несколько месяцев назад, когда я только начала работать в Готэмской больнице и искала признание, я была бы глубоко обижена таким отношением к себе. Но сейчас я уже потеряла надежду и уже не думала, что им не было на меня плевать хоть чуть-чуть, и я была лишь той грязью, на которую они наступают по пути на работу, которая остаётся пятнами на их совершенно белой обуви. Другими словами, я похожа на нечто такое, что стирается в их головах, как и грязь с их грязных ботинок. Казалось, когда я шла по тёмному коридору, скрип моих потрёпанных кроссовок — единственный звук, что отдавался эхом от этих безжизненных белых стен. Но это было не просто молчание, я к этому уже привыкла. Речь шла о тяжёлом воздухе, который превращал обычную атмосферу, кажется, в напряжённую, которая предвещала надвигающуюся катастрофу или нечто ещё, что было страшнее. Моё тело напряглось в ответ, и глаза рьяно смотрели то в одну сторону, то в другую, всматриваясь в темноту в комнатах, где могут скрываться потенциальные опасности. Но я продолжила идти, пытаясь не поддаться собственной паранойе… у меня есть миссия, которую нужно выполнить. Думаю, что отчасти это было связано с тем, что когда я снова зайду в ту палату, стоит быть готовой увернуться от чего-либо, что он кинет в меня, если вдруг он был в хорошем для него настроении. Его темперамент было сложно угадать, и иногда это заставляло меня затаить дыхание, пытаясь восстановиться и выяснить, что происходит, но он двигается дальше, меняя темы и внезапно начиная говорить о странных вещах. Бэтмен являлся его любой темой… иногда он внезапно переключался на «его игрушку», Бэтмена, и я не могла ничего поделать, кроме как нахмуриться, он говорил так, словно был котом, который прихлопнул лапой мышь, но это было по-другому. Джокер не хотел убивать Бэтмена… он хотел мучить его играми разума вечно. Я открыла дверь, и она знакомо скрипнула. Было тихо, когда я вошла внутрь, свет, который я оставила, до сих пор горел, освещая тот маленький уголок, куда он ранее бросил мою запасную Библию. Казалось, он не двигался, но и не находился в своём особом положении для сна тоже. Это пробудило мой интерес… уснул ли он, не ворочаясь, прежде чем заснуть? Я поставила коробку со спагетти на поднос еды рядом, обнаружив его заваленным книгами и книжкой судоку, что наполовину была уже закончена, когда я открыла страницу с каракулями, странными номерами, написанными его буйной рукой. Я подняла глаза от коробки и обнаружила, что его кожа была чрезвычайно бледна, как будто он был обескровлен. Это обеспокоило меня, и я схватила его руку, проверяя пульс. Он был слишком медленным… Словно он находился на грани смерти. — Эй, — робко произнесла я, осторожно, чтобы не подойти слишком близко к другой руке, что лежала неподвижно рядом с ним. — Эй, просыпайтесь. Я принесла еду, потому что решила, что вы можете быть голодны. Он даже не шелохнулся. Внезапно я заметила, насколько были холодны его руки. О боже… О боже… что происходит? Кто-то отравил его, пока меня не было? Я выбежала из его палаты к стойке регистрации, где я набросилась на администратора, когда та повесила трубку. — Что вы с ним сделали? Как долго это всё будет продолжаться, а? Вы пытаетесь убить его, когда он даже не может стоять? — я громко кричала, и это заставило проходящих мимо медсестёр начать перешёптываться. Они остановились и уставились на меня, некоторые даже прервали свои разговоры с другими врачами, чтобы слушать мой бред. — Что вы сделали?! — Я-я ничего не делала, Челси. Ты знаешь меня достаточно хорошо. Туда никто не ходит, кроме тебя, — запнулась она, глядя на меня с широко распахнутыми глазами за её очками в толстой оправе. — Я видела, как Миранда шла туда сегодня, — кто-то сказал позади меня, и я обернулась, чтобы увидеть одного из интернов, делающего шаг вперёд. — Я не знаю зачем, но я видела её там около, эм… двадцати минут назад? — Где она? — злобно огрызнулась я, и девушка опешила от ярости, проявляющейся на моём лице. — В комнате персонала, она была там, — сообщила она, и я тут же бросилась в назначенное место, борясь с желанием ударить её высокомерное лицо об стену, когда ворвалась через дверь, найдя её в одиночестве, что только подогрело мою ярость. — Так-так… Челси Грант. Ты просто не можешь держаться подальше, правда? — Что, чёрт возьми, ты с ним сделала?! — закричала я, и могу поклясться, вся комната начала дрожать при звуке моего голоса. Я не могла сказать, было ли это из-за моей собственной дрожи, из-за чего весь мир вокруг меня начал дрожать, или это всё же был первый вариант… всё, что знала я, так это то, что я хотела свернуть ей шею, пока она не стала просить о пощаде, а её лицо не приобрело бы холодный оттенок мертвенной синевы. — Что я сделала? — Невинно пожала плечами она. — Я ничего не сделала, Челси. Я просто дала ему то, чего хотел он. Он хотел спать, поэтому я дала ему успокоительное. — Ты даже не должна была быть там, Миранда, — кипела я. — Кто сказал? — Она сделала большой глоток своей содовой, явно насмехаясь надо мной. — Ты? Последний раз, когда я проверяла это, то ты здесь не устанавливала правил. — Сколько доз ты дала ему? — Ох, около четырёх… он выглядел очень уставшим. Я думала, что ему нужен глубокий сон. — Это может убить его! — Тогда я сделаю ему огромное одолжение, не так ли? И городу тоже… ты можешь поблагодарить меня позже. — Ты сука, — прошипела я и в гневе покинула комнату, направляясь в медицинскую кладовую. Там я взяла аппарат для диализа… казалось, это был наиболее разумный способ выведения яда из его организма, во всяком случае, по большей части. Было сложно тащить такой тяжёлый предмет по коридорам, и люди опять начали коситься на меня. К счастью, этих взглядов стало меньше, когда я прошла в заброшенное крыло больницы, где поспешила в палату, найдя его в том же коматозном состоянии, но сейчас он выглядел бледнее… если это вообще возможно для него. Я подключила его к машине, осторожно втыкая трубки в его вены и позволяя машине делать свою работу, пока смотрела, как она вручную качает кровь, и переживая. После нескольких минут я начала ходить по комнате из угла в угол, еле сдерживая бешеное биение сердца в своей груди. Это всё моя вина… я не должна была оставлять его одного со всеми этими людьми, я знала, что они, подталкиваемые острой ненавистью внутри, воспользуются этой возможностью, особенно тогда, когда он не может даже самостоятельно ходить. Потребовалось несколько часов, чтобы завершить процесс, процедура, во время которой мне было скучно, на этот раз сопровождалась моим напряжением, был слышен только звук перекачки аппарата для диализа, который очищал его вены от токсина. Спустя несколько часов я заметила, как бледность на его коже начала исчезать, и я успокоилась, моё волнение также ушло. Я села в кресло для посетителей у постели, рассеянно глядя на его спокойное, накрашенное лицо. Мне потребовалось много времени, чтобы осознать, что я сжимаю его тёплую руку, грубую кожу, покрытую мозолями. Но я даже не могла подумать о том, чтобы отпустить её, даже когда этот процесс проходил гладко, он мог привести к каким-либо последствиям в любое время. Мне нужен был комфорт, и я попыталась отвлечь себя, рассматривая линии на его ладони; маленькая линия его длинной жизни доходила до основания указательного пальца, хотя она была странной и отрывистой во многих местах, что привело к некоторым абсурдным догадкам в моей голове, пока я сидела там и ждала какого-нибудь знака. Хоть проблески оживления на его лице или подёргивание этих отвратительных шрамов… хоть что, говорящее о положительной работе диализа. Наконец, в девять тридцать, я выключила машину и осторожно убрала трубки из его вен, наклеив поверх ран пластыри на его кожу, и откатила аппарат в угол, прежде чем вернуться к его постели и снова взять его за руку. Успокоившись, я легко могла наблюдать за ним без трепета. Даже под всем этим грязным, выцветшим макияжем я могла с лёгкостью увидеть молодое лицо человека, которому нет ещё тридцати, искажённое шрамами. На пепельно-сером лице от грима проявилась щетина, и я подумала, что в следующий раз нужно принести ему бритву и крем для бритья, при этом чувствуя себя больше его женой, чем бесстрастной медсестрой. К десяти холодный пот появился на его коже, которая продолжала испускать жар из-за бледности, даже при том, что большинство этого ушло в течение диализа. Я отпустила его руку и начала поиски тёплой одежды в ванной, смачивая её горячей водой из-под крана, прежде чем вернуться на своё место, как послушный пёс на зов хозяина. Тихо и осторожно, чтобы не разбудить его, с моего лба упала капля пота, которая немного размазала белый грим, и малая часть кожи оливкового оттенка проявилась сквозь краску. Часы тикали, но он не двигался. Он оставался там, как вырезанная статуя, держа руку в моей влажной руке, пот на его ладони заставил мои пальцы чувствовать себя скользкими и грязными. Я держала тряпку рядом, на всякий случай, если его вновь обдаст холодным потом… более двенадцати часов он был без сознания, три раза проступал холодный пот, и на третий раз моя тряпка стала ужасно холодной. Уже светало, когда я оставила свой пост и решила подойти к окну, чтобы взглянуть на рассвет. Над мрачным горизонтом находилась слабая линия чего-то золотого, которая начала освещать небо, словно небрежный художник размазал свой жёлтый акрил по серому полотну. Солнце медленно стало подниматься всё выше и выше, когда звёзды погасли и смирились с вторгнувшимся дневным светом, луна стала всего лишь отдалённым воспоминанием, когда она отступила назад, позволяя солнцу занять своё законное место в центре сцены. Она всегда была вдумчивой, луна. Никогда не завидовала или не сокрушалась, всегда была приветлива и понимающе относилась ко всему… она знала, когда отпускать мелочи, когда уступать её место драгоценному солнцу, в качестве правителя утреннего неба. Она знала, когда уйти, зная, что оно сделает то же самое для неё, когда настанет её черёд. Они были идеальной парой, поэтому восход и закат всегда были самыми увлекательными временами для меня. Это только то, что любовь существует даже на небесах, где небесные тела создали свои собственные маленькие миры, пока мы медленно скатывались дальше в грязь. Я скрестила руки, пытаясь согреться, ибо холодный воздух шёл через вентиляционную шахту в углу комнаты. В этой части больницы больше нет кондиционеров или обогревателей, поскольку ими никто не пользуется. Они избавились от всех ресурсов, кроме воды, и оставили всё гнить. Никто толком не знал, почему больница полностью отказалась использовать старое крыло… но оно пригодилось в этот раз, и я была рада, что Бэтмену хватило мозгов оставить Джокера в изолированных частях здания неподалёку. К семи солнце полностью поднялось из-за восточного горизонта, и я начала чувствовать себя уставшей, понимая, что не спала всю ночь, словно ночной зверь. Джокер начал проявлять слабые признаки жизни… подёргивание его шрамов, возможно, хмурый взгляд, когда он противостоял сну, на который ему было плевать. Теперь, когда он был так близко, чтобы проснуться, я не посмела взять его за руку вновь… только что-то в моей голове говорило мне о том, что он поймает меня на месте преступления и поймёт всё не так, затем убьёт меня за мою дерзость, просто ради забавы, несмотря на то, что без меня он долго не протянет. Моя голова лежала на моих сложенных руках, когда я впервые услышала его голос. — Почему… — Его глаза лениво открылись, голос же был слабым, а его язык, скользящий по краю его зуба в задумчивости, был вялым. — Это ты… док, трудно было отпустить меня? Ты слишком много, ах-ха-а-а-ам… берёшь на себя, милая. А это опасные мысли, даже для девушки твоего… медицинского уровня. И даже сейчас, когда я смотрела на этот гладкий, красный язык, появляющийся между его губами, на оставленный слюной блеск, чтобы украсить уголки его тщеславно улыбающихся губ, я могла честно сказать, что никогда не испытывала такого облегчения, наблюдая, как он постепенно млеет от предательского сна.