Сумеречные драбблы

Этот парень до ужаса жизнерадостный, правда. Мэтт не знает, как давно тот по соседству живет, но не может вспомнить и дня, который бы начинался не с бесячего до дрожи в пальцах скрипа дверных петель в доме через дорогу и трели велосипедного звонка. Он издевается наверняка. Только полный псих может кататься в восемь утра, да еще и трезвонить на всю округу. Мэтт не знает, как давно тот живет по соседству. Мэтт теперь вообще мало что знает о своих соседях или жизни за пределами этих стен. Мэтт вообще ПОСЛЕ не сказать, что особо живет. Но этот парень, правда… Все еще способен бесить его. Особенно тем, что каждый раз, когда Даддарио, приподнимаясь на своем диване, отодвигает в сторону занавеску, машет ему рукой. Улыбается, наверное, тоже. Мэтт не смотрит. Бурчит себе что-то не очень-то вразумительное под нос и валится назад, на продавленные подушки. Пружина на одной из них больно впивается под лопатку, но ему почти плевать. Равно как и на то, что старый диван, стоящий в гостиной, явно не предназначен для того, чтобы на нем спать. Особенно с его длиной ног. Но выбирать как-то не приходится, потому что Мэтт уверен, что на месте сдохнет, если просто зайдет в некогда свою спальню. Поднимется на второй этаж. Ну или их, с бывшей женой, – тут как посмотреть. Из-за его частых разъездов они почти не жили вместе, и ему сложно говорить о каких-то вещах как об их, как об общих. Он потирает переносицу пальцами, слушает, как шурша шинами – утром, когда особенно тихо, это не так сложно, – уносится вдаль чужой велик. Мэтт раньше катался тоже. Много раньше, еще в колледже, но ощущения все также помнит. Как чертова каска давит, ветер фигачит прямо в лицо… Как, не успев затормозить вовремя, кубарем летишь по дороге, а после, сидя на нагретом солнцем асфальте, философски пожимая плечами, разглядываешь свои разбитые колени. Не в первый раз и не в последний. Улыбается и, поворочавшись, перекатывается набок. Диван все-таки слишком узкий для него. Стоило разобрать бы, да механизм давно сломан. Он мог бы купить новый. Иногда даже смотрит по мебельным каталогам. Придирчиво выбирает. В итоге, разумеется, закрывает вкладку, так и не оформив заказ. Представляет, как ему перезвонит менеджер и попросит подтвердить заявку. Скажет, что интересующей его модели нет в наличии, но они могут посмотреть на складе. Скажет, что доставка осуществляется пять дней в неделю. Мэтт представляет, как порог его безопасного жилища переступит кто-то посторонний, и скидывает вызов. Чтобы забрать новый ноут у курьера, а именно открыть дверь буквально на пятнадцать секунд и расписаться, ему пришлось настраиваться почти неделю, а после жрать седативное напополам с антидепрессантами. Нет уж, спасибо, диван не так важен. Старое ложе еще, в общем-то, ничего. Вот когда развалится совсем – он закажет новый. Точно. Ну или решит, что некоторые люди всю жизнь спят на полу – и ничего. Тут он еще не знает. Склоняется ко второму. Утыкается носом в обивку, вдыхает давно знакомый, успокаивающий запах и так и лежит без сна. С этим у него тоже проблемы, ага. Обнимает подушку в такой же старой, как и футболка на нем, наволочке и трется о нее подбородком. Запоздало притормаживает, понимая, что может порвать ее к хренам своей щетиной. Зацепится за мягкую, истончившуюся от стирок ткань и… А это значит, что постельное белье встанет новым пунктом в еженедельном списке его онлайн-покупок. А это значит, что курьер может перепутать снова и, вместо того чтобы оставить посылки под дверью, постучать и уйти, начнет ломиться внутрь, желая помочь хозяину занести все разом. А значит, по накатанной пойдет. Опять. Холодный пот, паническая атака, пару раз туда-обратно от боже-не-могу-дышать до горсти колес. Спасибо, работать после подобного он не может и начинает сходить с ума. Ждет, пока сознание прояснится, и из угла в угол мечется. Принимается что-то убирать, раскладывать вещи по цветам. Наверняка просто охуенно со стороны выглядит. Стопка светло-серых, рядом просто серые и, наконец, те, что при хреновом освещении можно назвать черными. Плевать, пока успокаивает. Он бы даже в вышивку ударился, если бы это работало. Мэтт пробовал. Кучу всего. Но ни любимая камера, что ныне пылится брошенной в коробке, ни кройка и, прости господи, шитье ему не помогли. Кулинария тоже в прошлом. И если раньше он и мог часами торчать на кухне, то теперь обходится обедами быстрого приготовления или замороженными овощами, которыми всегда предусмотрительно забивает морозилку. Если раньше он мог часами торчать во дворе, играя с собакой, которую забрала с собой Эстер, то теперь… Качает головой. Садится и решает посмотреть, что у него там с работой. Он все никак не закончит обзор новой игры, и заказчик уже начинает недвусмысленно намекать на то, что мистер Даддарио может пойти на хрен, если решил расслабиться, и его работу отдадут кому-нибудь другому. Мистер Даддарио – не решил. У мистера Даддарио сезонное обострение, которое он давит новой порцией колес, и поэтому тормозит больше обычного. Мэтт вздыхает, ладонью проходится по заросшей щеке и тащится в когда-то предназначенную для гостей душевую. Пожранную плесенью на старой затирке и до безобразия маленькую. Мэтту с его ростом – особенно, но он потерпит, все что угодно, наверное, лишь бы не подниматься по скрипучим ступеням наверх. В этом доме есть нормальная ванная, но… Мэтт отгоняет от себя эти мысли. Наскоро раздевается, скрючившись в три погибели, наспех моется и, обернув бедра полотенцем, выходит. Снова слышит раздражающую трель велосипедного звонка. Поддавшись порыву, подходит к окну и выглядывает на улицу, чуть отодвинув плотную занавеску. Натыкается на внимательный взгляд вернувшегося с прогулки соседа и скрывается в затхлом, пропитанном пылью сумраке своего дома. Пускай этот парень пялится на местного сумасшедшего сколько хочет – Даддарио абсолютно наплевать, что там о нем думают или говорят. Даддарио наплевать, пока никто не топчется на пороге его дома. *** Это начинается почти безобидно. Вечером того же дня. Вечером или ночью – он точно не знает. У Мэтта ненормированный график, и он частенько засиживается до утра и теряется во времени. Сначала начавшийся ливень, кажется, находит дыру в его крыше, и Мэтт явственно слышит, как там, гулко шлепаясь на ламинат, наверху, что-то капает. Или паркет? Черт бы помнил, что там вообще за напольное покрытие? Ему наплевать. Он пытается закончить свою работу и, возможно, поесть. Еще не решил. Антидепрессанты, что он принимает, отлично давят и чувство голода тоже. Затем начинает мигать верхний свет, а после очередного оглушающе близкого раската грома вдруг отрубается интернет. Мэтт пробует достучаться до поддержки, пишет им сообщение за сообщением и один раз решается даже на звонок. Но вежливый электронный голос сообщает ему, что все операторы на данный момент заняты, а ближайший освободится примерно через полчаса. Сэр желает повисеть на линии? Сэр с облегчением скидывает и достает из кухонного ящика мощный, предназначенный для дорожных работ фонарь. Так, на всякий случай. Он не то чтобы боится темноты, но… Морщится и решает, что стадия отрицания должна была уже давно пройти и пора бы прекратить наебывать самого себя. Он не боится. Не темноты. Панической атаки, которая запросто может накрыть его, если вдруг вырубится весь свет. Интернета, разумеется, все еще нет, и вряд ли неполадку устранят до утра, а то и вовсе пока не закончится шторм. Вспышка молнии и запоздалый раскат грома застают его склонившимся над распахнутой дверцей морозилки. Мэтт невольно вздрагивает и тянется за упаковкой замороженных наггетсов, которые прямо так, не раскрывая, сует в микроволновку. Думает почитать что-нибудь, раз уж с поработать не сложилось. Благо книг, многие из которых он даже не успел открыть, скопилось у него еще с прошлой, куда более счастливой жизни. Думает почитать и так и замирает посреди кухни со стеклянной, заготовленной под наггетсы миской в руках. Микроволновка не докручивает порядка двух минут из положенных восьми, когда свет все-таки гаснет и дом оказывается полностью обесточенным. Окей, он предвидел это. Медленно делает вдох, отставляет посудину в сторону и наощупь, не оборачиваясь, тянется за фонарем. Нащупывает пальцами массивную рукоять и щелкает кнопкой. Луч концентрированного света тут же разгоняет налипшую было, со всех углов сползшуюся на кухню тьму, и Мэтт удовлетворенно кивает, довольный тем, что на этот раз без лишних нервов обошлось. Открывает микроволновку, высыпает наггетсы в чашку и собирается уже приступить к своему позднему замысловатому ужину, как проезжающая мимо машина освещает часть стены в большой комнате. Должно быть, останавливается около одного из домов напротив и, постояв с минуту, уезжает. Мэтт пожимает плечами, решив, что тот, кто бы там ни был, вымокнет до нитки, прежде чем успеет нашарить в кармане ключи от входной двери. Вслушивается в мерный стук тяжелых капель и снова берется за вилку. Жует в полной тишине какое-то время и уже прикидывает, насколько сильно у него будут болеть глаза под утро, если он попробует почитать так, с фонарем. Сон все равно не идет… Накалывает на вилку предпоследний кусок куриного филе в панировке, но не успевает донести ее до рта. Потому что чертов дверной звонок, на который, казалось, не нажимали уже целую вечность, оказывается, работает. И не просто работает, а отвратительно верещит, что слышно должно быть в самом отдаленном уголке чердака. Мэтт становится мокрым в одно мгновение. На лбу выступает испарина, а пульс учащается настолько, что он вот-вот выплюнет собственное сердце. Пальцы скручивает судорогой, а легкие сжимаются. Мэтт физически не может дышать. Мэтт сейчас не может вообще ничего. Кажется, будто в глотку насыпали земли, а ребра обернули стальной проволокой. Ему приходится обходиться почти без воздуха около десяти секунд. Потом становится попроще, накатившая паника отступает, но лишь для того, чтобы ехидно нависнуть над его плечом, а не исчезнуть вовсе. Он может обернуться в сторону коридора и по одному, страшно медленно, разжать вцепившиеся в край стола пальцы. Звонок хрипит, издает поистине кошмарные, визгливо-хрипящие звуки и затихает, но тот, кто стоит по ту сторону двери, явно не собирается сдаваться. Принимается барабанить по створке, и Мэтт, понимая, что это, скорее всего, тот, кого привезло злосчастное такси, заставляет себя подняться. Уже то, что он не свалился со стула и не уполз, прикрыв голову, в ближайший угол, – большой прогресс. Год назад он бы так и сделал, и плевать он хотел, насколько смешно это выглядело. Плечистый парень под два метра ростом, дрожащий от одной только мысли, что кто-то может оказаться рядом. Кто-то опасный и чужой. Но этот Мэтт исправно принимает просто горы таблеток и может заставить себя подойти к чертовой двери. Медленно, с чудовищной неохотой и борясь со своим трусливым внутренним «я» за каждый шаг. Кажется, у него уходит на это вечность. На то, чтобы, прислушавшись, зажмуриться, укусить себя за щеку и решиться подать голос, – еще одна. – Чего вам? – неприветливо и хрипло, как после сна. Раздраженно до крайности, но, кажется, не испуганно. – Привет! Слушай, я вроде как твой сосед, ну, тот забавный парень, на которого ты постоянно хмуришься, и у меня, кажется, большие проблемы. У тебя вроде как горит свет, а значит, ты не спишь, и… Дело в том, что я вернулся раньше, чем должен был, а вот моя тетя решила задержаться у своей старшей сестры… – Он тараторит как заведенный, перекрикивая дождь, и, должно быть, переводит дыхание, замолкая на пару секунд. – И я просто в дерьме, чувак. У меня нет ключей от дома, мобильник сел, а до ближайшего мотеля почти час пути. Да у меня на него и денег нет, так что ты не мог бы… Просто можно я дождусь ее у тебя? Пожалуйста? – заканчивает совсем убито и уже явно ни на что не рассчитывая. Мэтт вспоминает вдруг, как сам когда-то почти двенадцать часов провел под струями ледяной воды, а после чуть не сдох от пневмонии. Он прикусывает щеку еще сильнее и дергает задвижку замка. После второго поворачивает ключ в третьем, снимает с собственноручно вкрученного в стену шурупа тонкую цепочку… дергает просевшую еще прошлой зимой дверь на себя и отходит в сторону. Складывает руки на груди, пальцами вцепляется в собственные плечи и просто молится, чтобы обошлось без нового приступа. «Все в порядке… В порядке…» – твердит он себе. Он видит резво заскочившего и захлопнувшего за собой парня, в руках у которого только небольшая, явно не похожая на оружие сумка и сдохший телефон. – Боже… Спасибо! Ты просто спас мне жизнь! – с чувством благодарит и, бросив свои вещи, с остервенением принимается стаскивать с плеч абсолютно мокрый плащ. Его рубашка тоже насквозь, липнет к телу, а туфли, кажется, безнадежно испорчены. Он все еще возится на пороге и не оборачивается к молчащему Мэтту. Кажется, его это даже не напрягает – то, что стремный парень, про которого наверняка ходит уйма нелицеприятных слухов, парень, в логово которого он угодил, все еще не проронил ни звука. – Я Гарри, кстати, – наконец оборачивается через плечо и, слава всевышнему, не протягивает Мэтту руку. Если контактировать с людьми, перебиваясь с приступа на паническую атаку, Даддарио худо-бедно может, то вот терпеть прикосновения или касаться самому… Этого он не может. – Мэтт, – угрюмо выходит, коротко и сипло. Он достаточно давно не разговаривал вслух и сам вздрагивает от звука своего голоса. Такого чужого и непривычного. – Так ты, оказывается, не немой… – удивленно выдыхает его вроде как гость и тут же виновато втягивает голову в плечи. – О, прости, ради бога, правда! Я не хотел, я… Мэтт останавливает его жестом и чуть морщится, касаясь ушной раковины. Слишком быстро и громко для него, правда. Слишком непривычно и сбивает с толку. Мешает сосредоточиться. Мэтту важно быть сосредоточенным. Так легче. Когда он контролирует ситуацию. – Прости, – еще раз повторяет этот мокрый до нитки, продолжающий обтекать парень, и Мэтт кивает в сторону кухни. Пропускает его вперед и заходит следом. Касается давно остывшего чайника и отодвигает свой стул в сторону. Прижимает спинкой к холодильнику и все-таки медлит, предпочитая оставаться на ногах. – Ничего. Парень – Гарри, мысленно поправляется Мэтт – кивает и зябко ежится. Растирает плечи ладонями и дышит на пальцы. Дрожит. Мэтт понимает, что не может оставить его так. Хотя бы потому, что, глядя на чужие синие губы, вспоминает, каково было ему самому. – Ты посиди тут, ладно? – просит не совсем уверенно, даже вытягивает вперед растопыренную пятерню и пятится, пока не оказывается в коридоре. Там уже может развернуться нормально и быстрым шагом добраться до старого комода, который по иронии все никак не мог уволочь на мусорку раньше, а теперь эта рухлядь – единственное, во что он складывает свои вещи. Потому что все шкафы на втором этаже, а значит, больше не доступны для него. Выдвигает второй сверху ящик и хватает одно из нижних полотенец в стопке. Махровое, некогда бежевое и пахнущее не запустением и пылью, а кондиционером для белья и самую малость женскими духами. Сейчас же от этих запахов ничего не осталось. Подумав, решает захватить еще и одну из своих старых футболок. Одну из тех, светлых, с забавным принтом, что он больше никогда не наденет. Возвращается на кухню, находит ночного гостя в той же позе и успокаивается немного. Молча протягивает ему вещи и все-таки присаживается на стул. – Спасибо. – Мэтта тысячу лет не благодарили с таким чувством. – Ты меня просто спас, серьезно. К утру я бы вполне успел вырастить жабры под таким ливнем. Лишь кивает на это и просто смотрит, как этот Гарри наспех расправляется с пуговицами на рубашке и, стащив ее, быстро натягивает футболку. Хватается за полотенце и промакивает волосы. Остервенело трет их и ставит мокрым торчащим ежиком. – Ты можешь пойти спать, если хочешь, – предлагает Мэтту и становится очень и очень виноватым. Даддарио даже вспоминает своего пса, глаза которого становились такими же грустными, стоило ему нашкодить и попасться. – Нет нужды всю ночь торчать тут из-за меня. Я клянусь, даже с места не сдвинусь, а как только тетя вернется, разбужу тебя. Ну, чтобы закрыть дверь. Мэтт отрицательно качает головой, и лицо этого Гарри становится обиженным. Мэтт морщится, как от зубной боли, и все-таки решает объясниться с ним. Хотя бы потому, что это будет честным. И плевать на бесячий перезвон велосипедного звонка. Повышенная раздражительность – проблема Мэтта и только его. – Я не думаю, что ты можешь утащить что-то. – Боже, это самая длинная фраза, что он произнес, глядя на кого-то реального, за столь долгое время. – Здесь и брать-то нечего, но… я не смогу уснуть, пока рядом кто-то есть. Все выходит каким-то дурацким и путаным, но в свете направленного, чтобы по глазам не било, на стену фонаря это не очень-то его беспокоит. Мэтту безопасно на своей темной маленькой кухне, и он немного расслабляется. Все еще сохраняет защитную позу, но уже не боится, что начнет задыхаться или что-то вроде того. Гарри только внимательно смотрит, слушает его и не перебивает. Кажется, даже моргает через раз. – Это вроде как не зависит от меня и… Гарри вдруг улыбается ему, чуть склонившись на правую сторону, и останавливает жестом. – Спасибо еще раз. За то, что вообще открыл дверь. Они не говорят больше. Мэтт все-таки уходит на свой диван, решив оставить фонарь на кухне. Ему нечего предложить своему гостю – электричества, как и более-менее сносного кофе, у него нет. Вся та замороженная хрень, что он обычно ест, совершенно непригодна к употреблению без предварительной разморозки. Мэтт не ложится, просто сидит, вытянув свои длинные ноги, и все еще не чувствует ни капли сонливости. А вот Гарри, вымотавшийся, должно быть, еще днем, спит прямо за столом, подложив под голову согнутую в локте руку. Мэтт не будит его, даже когда слышит, как, негромко шурша шинами, к дому напротив подъезжает автомобиль. Дождь, ставший липкой моросью, почти закончился.