Одно из двух

Если тот, кто сражается, больше не верит в победу — война заведомо проиграна. Дениса клинит на этой мысли, подкрепленной четырьмя годами истфака, и он гнется под чувством вины. Потому что глубоко внутри знает, что не смог вытащить Славу, не уберег его от последнего падения, одним словом — полностью виноват. Каждый день, проведенный с ним, был судом Линча над самим собой. Любой, прошедший отдельно, на работе, — тоже. В Денисе проступила тщательно скрываемая надорванность этой ношей, и её стали замечать окружающие. Даже серийных убийц судят один раз в жизни. Серийных спасителей-неудачников, видимо, нужно чаще. Денис давно выучил, что нельзя запирать квартиру, не оставляя ключей. Иначе потом увидишь, что Слава сделал, пока был один в четырёх стенах, и очень сильно пожалеешь. Ещё пришлось усвоить, что лучше не держать столовых ножей на кухне и не иметь стекла. Даже в дверцах шкафа. Денис знал, как реанимировать сердечника подручными средствами, чем облегчить стадию «удара» и многое другое. Не спал ночами, растертыми и усталыми глазами глядя, как выворачивает Славу, и много говорил в пустоту («Лечиться надо, пожалей сердце», «От инфаркта загнешься» и иногда «Сердце не жалко — меня, блять, пожалей»). Но этого было мало. В перерывах между ломками краешком своего расшатанного маргинального сознания Слава понимал, что балансирует на грани не один, что забирает с собой и Дэна, который, несмотря на нечеловеческие старания что-то поменять, шагнет вместе с ним. А сейчас Денис знает только одно: он ничего не поменял, но это поменяло его. Потому что на полу лежит Слава, у него нет пульса, и он не дышит. Никогда не будет. Рядом валяется использованный шприц — как прямая улика месяцами длившегося самоубийства, получите, распишитесь. Денис ломается прямо здесь, на холодном полу собственной прихожей, корчась от вины и абсолютного, чистого бессилия перед Славой. Опоздав на единственное сражение, на котором должен был быть и на победу в котором давно перестал рассчитывать. Он вцепляется в Славину холодную ладонь и плачет впервые за много лет. Слёзы разъедают, выжигают то, что из остаточных сил не давало перестать строить и возводить. Создатель в нём скончался ещё тогда, когда он взял в руки ампулу с ядом, пахнувшим почему-то фиалкой. Всё зря. Ничего не помогло. Денис достаёт телефон и механически набирает полицию, говорит про смерть от передоза и адрес, куда присылать машину. Вместо одного трупа полиция находит два. Второй сидит на полу рядом — с пустой черепной коробкой и рваным вакуумом там, где должна рождаться речь. Почти не слушая никого из приехавших, Денис невпопад отвечает на вопросы, держится по инерции. Держать на самом деле просто нечего, поэтому всё так несётся на смазанных и сбоящих волнах реальности. Когда полиция наконец уезжает, он всё ещё сидит на диване, сжимая в руках телефон. Есть два пути: сделать себе петлю прямо тут или начать звонить в Хабаровск, писать Замаю, Саше, потом ехать в отдел. Такие, как он, к собственному сожалению, никогда не выбирают лёгкий. Денис прикладывает трубку к уху и считает гудки. На том конце провода раздаётся женское: «Алло?»