The Holmbergs

Магнус проснулся от собственного крика. Он вскочил с подушки, хватая ртом влажный воздух. Окно было приоткрыто, и запахи тут же ударили по обострённому обонянию. С моря тянуло солью и водорослями — запах, который он с детства ненавидел и любил одновременно. За плотной стеной пихт и тсуг, невидимое отсюда море лизало скалы Мыса Разочарования. Где-то там, на прибрежных пустошах, ревели морские львы — низкий, утробный звук, похожий на стон неведомого чудовища. Снова этот сон. Тёмный коридор. Полоска света из приоткрытой двери. Приглушённые голоса — сначала тихие, потом громче. Крик отца, резкий, как удар. Звон разбитого хрусталя. И голос матери — спокойный до жути, от которого веяло холодом даже сквозь дверь. А потом падение. Вспышка. И тишина. Магнус потёр лицо ладонями. Простыня сбилась в комок, подушка оказалась на полу, а правая рука судорожно сжимала край одеяла, будто он пытался от кого-то закрыться. За окном поднимался хмурый рассвет. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым — сплошная серость, обещавшая новые ливни к полудню. В лесу, окружавшем поместье, царил вечный зелёный сумрак: кроны пихт и тсуг смыкались так плотно, что солнечный свет почти не достигал земли. Мох — всех мыслимых оттенков изумрудного, нефритового и болотного — драпировал стволы и ветви, приглушая звуки, делая шаги бесшумными, а голоса неразборчивыми. Старый Лейф, их садовник, говорил, что здешний мох помнит всё. Что если приложить ухо к замшелому стволу, можно услышать обрывки разговоров, которые велись под этим деревом недели, месяцы, а то и годы назад. Магнус не проверял, но знал: в мире, где его мать держит домовиков с гербом на груди и совет директоров в кулаке, лучше не проверять. Мало ли что мог услышать мох. Он опустил ноги на холодный пол и потянулся к тумбочке. В ящике, под грудой старых пергаментов и сломанных артефактов, лежал маленький кусочек резного дерева — деталька кораблика. Та самая, что выпала из его рук в ту ночь. Он не помнил этого — память услужливо стёрла всё, что случилось после крика отца, — но знал: мадам Амали, их няня, рассказала Фрее годы спустя. «Твой брат уронил кораблик на лестнице. А потом...» Что «потом», она не договорила. Магнус покрутил детальку в пальцах и сунул обратно. Пора вставать. Столовая поместья Хольмбергов располагалась в восточном крыле и смотрела окнами прямо в лес. Утренний свет, и без того скудный в октябре, просачивался сквозь кроны пихт зеленоватыми косыми полосами. Если долго смотреть в окно, можно было заметить, как на опушке мелькают тени: олени, койоты, изредка осторожная рысь. Волков здесь истребили ещё в прошлом веке, но местные немаги с недавних пор клялись, что снова слышат вой по ночам. «Не волки это», — усмехался про себя Магнус всякий раз, когда до него доходили такие слухи. Фрея уже сидела за столом. Перед ней был раскрыт учебник по трансфигурации, но она не читала, а рисовала что-то на полях быстрыми, точными штрихами. Рядом стояла пустая чашка из-под горячего шоколада — её любимого напитка с корицей. Увидев брата, она подняла голову и улыбнулась. — Опять кошмары? Магнус промолчал, опускаясь на стул напротив. Домовик в белоснежной одежде с гербом Хольмбергов — волк, пронзённый стрелой, но не павший, гордый, с горящими зелёными глазами, — услужливо пододвинул кувшин с брусничным соком. — Когда-нибудь ты расскажешь, что тебе снится. — Когда-нибудь, — согласился он, не глядя на неё. Фрея вздохнула и вернулась к рисунку. Она знала: давить бесполезно. Магнус был похож на их мать в этом — непроницаемый, когда не хотел говорить. Но, в отличие от Рейны, он хотя бы не лгал. — Мама уехала в Портленд, — сообщила Фрея будничным тоном. — Совет директоров. Просила передать, что вечером вернётся и хочет поговорить с тобой. — О чём? — Не сказала. Но у неё было такое лицо... — Фрея задумалась, подбирая слово. Её тонкие пальцы, перепачканные угольным карандашом, замерли над пергаментом. — Предвкушающее. Как у кошки. — Значит, что-то неприятное. — Или наоборот. Кошке-то сливки нравятся. Магнус хмыкнул и отпил сока, глядя в окно. На опушке, где мох свисал с ветвей седыми прядями, мелькнула какая-то тень — слишком крупная для оленя, слишком быстрая для койота. Кто-то из своих? Или просто игра воображения, разбуженного недосыпом и кошмарами? Полнолуние было через три дня, и с каждым часом мир становился резче, громче, пахучее. Запах моря, мха и мокрой хвои бил в ноздри, смешиваясь с ароматом выпечки из кухни и корицей из пустой чашки Фреи. — Я сегодня к Лейфу, — сказала Фрея, отрывая его от размышлений. — Хочу набрать мха для зелий. Говорят, тот, что растёт на северной стороне старых тсуг, лучше всего подходит для Оборотного. — Ты варишь Оборотное? — Пока только учусь. Но мисс Фиш говорит, у меня талант к трансфигурации. Так что, может, к шестому курсу смогу превращаться в тебя и сдавать за тебя трансфигурацию. Магнус усмехнулся. — Только попробуй. Я тебе такой кораблик сломаю. Фрея прыснула. Это была их старая шутка — про кораблик, который он когда-то раздавил, убегая от её гнева. Тогда ей было шесть, ему восемь. Тогда ещё был жив отец. После завтрака Фрея ушла к Лейфу, а Магнус поднялся по лестнице из черного мрамора на второй этаж. Портреты прежних Хольмбергов — датских аристократов с надменными лицами — взирали со стен молча. Не то чтобы они были болтливыми, но сегодня создавалось особое впечатление их общей сговоренности молчать. Проходя мимо кабинета матери, заметил, что дверь приоткрыта — на пару дюймов, не больше. Рейна никогда не оставляла двери открытыми. Никогда. Он помедлил. Прислушался. В доме было тихо — только мерный стук дождя, снова зарядившего по крыше, да далёкий рёв морских львов с побережья. Магнус вошёл. Кабинет был огромным. Высокие окна выходили на запад, в сторону леса. В ясный день отсюда можно было разглядеть море и тёмный силуэт Мыса Разочарования. Сегодня всё тонуло в серой дымке. Герб над камином: волк, пронзённый стрелой. Девиз: «Fald ikke» — «Не падай». Он не собирался рыться в её вещах. Но что-то зудело внутри. Волчье чутьё. Магнус помедлил ровно секунду. Затем — резко, пока не успел передумать, — потянул ящик на себя. Внутри были папки, старые письма, счета. И в глубине — свиток пергамента, перевязанный чёрной лентой с серебряной печатью дома Хольмбергов. Магнус развернул его. «Я, Андерс Хольмберг, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество, включая компанию Holmberg Industries и все её активы, моим детям — Магнусу Хольмбергу и Фрее Хольмберг — в равных долях, с передачей прав управления по достижении ими совершеннолетия...» Дальше — даты, подписи, юридические формулы. Чернила немного выцвели, но разобрать было можно. И главное он уже понял. Ни слова о Рейне. Ни кната, ни акции, ни поста. Он перечитал ещё раз. И ещё. В висках бешено застучало. Мать лгала. Всё это время, с самого дня смерти отца, вот уже почти восемь лет — она лгала. Компания, которую она возглавляла, деньги, которые тратила, власть, которую демонстрировала на приёмах, — всё это должно было принадлежать ему и Фрее. А она... она что? Украла? Спрятала завещание и сделала вид, что его не существует? Магнус аккуратно свернул свиток, перевязал лентой и убрал обратно. Закрыл ящик. Выпрямился. Руки не дрожали — он умел держать себя в руках, Рейна научила. Но внутри, под диафрагмой, медленно и тяжело проворачивалось неведомое доселе ощущение. Колесо судьбы сдвинулось с места и теперь будет крутиться, пока не раздавит всё, что он знал о своей семье. Где-то внизу хлопнула дверь. Магнус вздрогнул и быстро вышел в коридор, бесшумно ступая по ковру. Никто не должен знать, что он здесь был. Вернувшись в свою комнату, он сел на кровать и достал из ящика детальку кораблика. Маленький кусочек резного дерева — всё, что осталось от фреиного подарка, от их детства, от того времени, когда отец ещё был жив. Он сжал его в кулаке так, что острые края впились в ладонь. — Не падай, — прошептал он. И сам не знал, к кому обращается: к себе, к отцу или к гербу над каминной полкой. За окном, в зелёном сумраке леса, заухала пятнистая неясыть. Морские львы на побережье взревели громче — приближался вечерний прилив. Где-то там, за плотной стеной пихт, древний мох, видевший сотни лет и сотни секретов, беззвучно впитывал новые звуки. Чтобы когда-нибудь, если знать нужные чары, повторить их тому, кто захочет услышать.