История Ауриги

      За последние три года, что в летосчислении других народов примерно равно полутора зимам, жизнь простого крестьянского паренька по имени Имир только и делала, что поворачивала — причём всё круче и круче.       Взращенный, как и все хранители, на легендах о старых-добрых временах под землёй вперемешку с лишь недавно влившимися в их фольклор сказками остальных народов Ауриги, Имир полагал, что сказка — прямо тут, рядом. Это соседство всегда радовало его: волшебство древних сказок, словно море, плескалось за деревенской околицей, не смея, тем не менее, затопить её, оставляя его мир предельно сухим и рациональным, полным простых житейских дел.       До тех пор, пока на деревню не напали некрофаги.       Огромные зубастые чудовища, до сих пор жившие только в страшилках, которые Имир пересказывал друзьям у вечернего костра, пришли, приползли, прилетели и даже припёрлись — во плоти. И оказались ужаснее всех самых ужасных его фантазий. Честно говоря, Имир был не против, чтобы однажды сияющее подводными огнями море сказок тихонечко перелилось через околицу и вошло наконец в его жизнь. То, что в этом море водятся чудовища, он благополучно упускал из виду.       И вот, пожалуйста: получите, распишитесь. Сказка припёрлась в его жизнь, обдавая кровью и вонью, рыча, и являя самое уродливое из своих многочисленных лиц.       — Имир!       Юноша уже дорос до меча, но всё ещё мал для настоящей битвы. Выполняя мелкие поручения солдат, он всегда старается оставаться рядом с королевским шатром, чтобы слышать, если в нём возникает нужда.       — Да, Ваше Величество?       — Госпожа Катракис уходит. Проводи её к кастеляну, чтобы он помог ей собраться в обратный путь.       Потрясение было столь сильным и основательным, что даже лютая смерть, настигшая родителей Имира, как-то не выделялась на общем фоне. Ему казалось, что в ненасытных челюстях некрофагов исчезают не только его односельчане и их припасы, но и вообще всё: сама земля — казалось ему — слой за слоем перемещается в их рычащие от постоянного голода желудки.       Впоследствии Имир выяснил, что так оно на самом деле и было. Некрофаги видят — некрофаги едят.       Милосердная память ребёнка постепенно затёрла все эти ужасы, оставив лишь одно событие, которое до сих пор не укладывается в его голове. Одно из чудищ убило своего сородича, который собирался сожрать Имира. Дерутся за еду — отрешённо подумал мальчик, в то время как тело окаменело от ужаса, а разум уже хладнокровно принял неизбежное. Но потом чудище повернулось и заговорило. Оно спросило его имя, а затем — представилось само: его звали Длинные Клыки. А потом — всё остальное Имир ещё может как-то объяснить, но это?! — чудище отпустило его.       — За мной, госпожа посол. — Имир старается сохранять нейтральный тон, но с каким же трудом ему это даётся!       Мало того, что сказка наконец-то повернулась к нему именно тем лицом, которое он всегда хотел увидеть — нечеловеческим, загадочным, прекрасным: так к этому лицу ещё и прилагаются яркий нрав, звонкий голос и истории о дальних краях и из древних времён; а уж то, что начинается у этого лица сразу после шеи, в его пятнадцать лет — интереснее даже самых невероятных историй.       Имир не помнит куда, где, как, и как долго бежал. Помнит только, что, очнувшись, увидел над собой купол шатра и беспокойное лицо какой-то старухи.       Кроме шока и полного истощения парень был в полном порядке, и самое главное — жив. Во второй раз очнулся он на третьи сутки — от звуков битвы. А потом как-то и сам не заметил, как встал, оделся, окончательно пришёл в себя и начал помогать давешней старухе перевязывать раненых. С тех пор и началась его жизнь в лагере.       Трудился он скорее не ради победы, а чтобы отвлечься от воспоминаний, но менее ценным это его не делало. Сделать перевязку, наточить меч, поправить шатёр, отнести гонцу весточку, помочь кашевару — Имир быстро освоил науку бытового обеспечения армии.       Как выяснилось немного позже, ускользнуть от разъярённой буро-зелёной лавины удалось только ему. Таким образом он, сирота, стал приёмным ребёнком всех войск Технократии разом: стрелки и пехотинцы, повара и маркитантки — все они стали ему отцами и матерями. Да что говорить: берсерки, которых в лагере побаиваются даже свои, — и те иной раз трепали его по голове (так, что она чуть не отрывалась от тела).       — Ну и… эм-м-м… как вам… погодка?       Пага-Актина смотрит на него. Довольно трудно определить выражение лица, когда оно так сильно отличается от человеческого, но Имир готов поклясться, что девушка улыбается. Интересно, — думает он, — сколько ей лет? Как она разговаривает? Как думает — неужели тоже в рифму? Везде ли у неё мех? И, если не везде, то как… ну… эта… в общем… э-э-э… ну не поперёк же!       — Юный краснеет, и Льдинка растеряна снова:        Красная в Юном почто так бурлит и играет?       Дни шли своим чередом. Сказка навещала Имира только иногда по вечерам, когда солдаты просили его рассказать какую-нибудь волшебную историю. И вот однажды она снова ворвалась в его жизнь.       С утра солдаты чистили оружие и доспехи с каким-то особым усердием, словно намеревались ослепить некрофагов солнечными зайчиками. Территория лагеря срочно приводилась в порядок, а повара весь день корпели над чем-то особо вкусно пахнущим. День выдался особенно напряжённым — ещё к полудню Имир уже убегался. И ни у кого не было ни сил, ни времени объяснить ему, в чём дело.       А вечером прогремели трубы. Кто-то добрый посадил Имира себе на плечи, и он увидел, как с юга, со стороны Успеха, к ним ровным чеканным шагом, ритмично гремя небесно-голубой бронёй из чистого титана, марширует полк личной гвардии Её Величества Пелагеи Золи Упрямой.       Сама Королева, бывшая для парня таким же сказочным персонажем, как и остальные, прибыла в лагерь.       Впрочем саму августейшую особу он увидел только на третий день после этого. Её левая нога была в крови, лицо было белым-бело от боли, и Её Величеству едва хватало сил держать глаза открытыми. В тот день бой выдался особенно тяжёлым.       Имир и сам не знал, чего ожидать от встречи с королевой, тем более, что сам факт Её присутствия уже заставлял его чувствовать себя частью легенды. Он ожидал увидеть прекрасную деву в несокрушимой броне; с горящими глазами и громоподобным голосом; мудрую, справедливую, храбрую…       Ну, положим, с последним он попал в точку. Её Величеству достало храбрости выйти на бой бок о бок со своими людьми. Но в остальном…       В остальном же Имир видел перед собой обычную женщину: довольно привлекательную, но всё же — вполне обычную; поножи, прогнувшиеся от чьего-то страшного удара, теперь вовсе не выглядели такими уж несокрушимыми; глаза королевы были полуприкрыты и застланы туманом, а голос — слаб. И тогда Имир понял, что сказка, при всей её прелести и очаровании, — всего лишь бледная тень реальности.       — Э-э-э… — Имир понятия не имеет, что на это ответить. О чём вообще с ней говорить?       Шатёр кастеляна меж тем — всё ближе. А он не может оторвать глаз от собеседницы. Даже фееричная сцена того, как взлетает и отправляется обратно в Нахар-Терет посол Чирандживи, ускользает от его внимания. А ведь ещё совсем недавно это чудное существо было центром его внимания.       Девушка смеётся:       — Льдинкой зовусь. Ах, ну что же с Безусым случилось?        Прежде расстаться чем, можешь хотя бы назваться?       — Имир. — отвечает он, и чувствует, что краснеет ещё гуще.       Несколько часов спустя, королева снова призывает его к себе. В шатре, помимо неё, сидят командиры.       — Имир, нам нужна карта.       Ну что ж, видимо, зима скоро — думает Имир, отправляясь по её поручению, — готовь, как говорится, сани летом…       Вскоре, взмокнув и пыхтя, он снова появляется в шатре, втаскивая туда…       — Э-э… Имир, я просила карту, а не нарты.       — Прошу прощения… — растерянно бросает Имир и пускается в обратный путь. И не видит, как за его спиной, в шатре, королева задумчиво поджимает губы:       — Влюбился он что ли?..