История Ауриги

      Темнота отступает. Холод солнца Зимы всё ещё дарит свет, но время обещает, что скоро он сойдёт на нет. Лучик уже два дня в пути, и пора бы ей уже напрячь крылья, но она всё не может до конца насладиться. Дело даже не в снеге и не в ветре - алайи меняются вместе с Матерью-Ауригой, и Лучик всё ещё привыкает к тому, что она - Лучик, а не Льдинка. Она словно рассматривает обновку, кружась перед зеркалом - тем более что шубка действительно поменяла цвет.       То, что вокруг - часть её, продолжение тела, она всегда воспринимала природу именно таким образом. И Зимой, когда всё меняется вместе с ней, и она меняется вместе со всем, это ощущение обретает остроту. На самом деле так случается каждый раз, когда сезоны сменяют друг-друга, но сейчас Лучику наплевать. Рано или поздно её отпустит - но не сейчас.       Веселье и злоба, голод, оскал. Зимой алайи едят только мясо, которое поймали сами и которого не касался огонь. Лучик вообще не понимает, как в это время можно есть овощи. На самом деле несколько кроликов уже попались в её силки и были съедены почти сразу же, но голод всё равно остаётся - как часть настроения.       Лёгкость ног побеждает завалы снега, хруст почти не нарушает волшебство тишины.       Пелагея настаивает на мире, и она права. Нечестивцы подарили алайи только небесный огонь, а любовь отдали ящерам - но Нечестивцев больше нет, и ящеры в конце-концов не виноваты в том, как поступили их якобы боги. Во многом другом они виноваты, но в этом - точно нет. Это Нечестивцы заставили Мать-Ауригу остывать, это они довели Её до полусмерти - рано или поздно ящеры это поймут и перестанут кичиться своей богоизбранностью, а место гордости займёт стыд.       Но это потом, а сейчас нужен мир, потому что зимой все жмутся друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Лучик вспоминает сказку про ежей, оказавшихся в этой ситуации: они хотели тепла, но кололи друг-друга иглами, и всю зиму провели на грани тепла и боли. Но даже эта грань может спасти Мать-Ауригу, а война - нет. Как бы не хотелось ей сейчас свежести крови, нужно доставить весть о мире. Сородичи ждут её, и когда дождутся, Ксойос Яркое Сияние сделает правильный выбор.       Запах снега меняется: примешивается ещё один. Лучик останавливается: благовония? Быть того не может - кому придёт в голову возжигать благовония в лесу посреди зимы? И это не обряд поклонения Матери-Ауриге: время не то, место не то, благовония в конце-концов не те! Слабость запаха настораживает: дни прошли с момента догорания палочек. Так может пахнуть место ритуала несколько дней спустя, или тот, вокруг кого множество благовоний - тот, кто всегда находится среди них, скажем, по долгу службы.       Услышав хруст снега, Лучик ныряет за дерево. Кто бы это ни был, снег не выносит его веса и проседает.       Ещё хруст. Запах приближается. Рискнув, Лучик выглядывает из укрытия.       Это точно ящер. Тяжесть шага, ширина плеч - всё выдаёт летуна гор. Вот только крыльев у него почему-то нет, как нет и хвоста. А одежда! Плащ цвета рябины, подогнанные по фигуре латы цвета снега, но вместо шлема - маска, закрывающая морду. Маска без забрала, одним куском, так что невозможно раскрыть рта; прорезей для глаз нет - только для ноздрей, из которых даже не валит пар - редкость для ящеров. Но он определённо видит, куда идёт.       - ΜΗΝ ΚΡΑΤΕΙΤΕ, ΠΑΙΔΙ.       Лучик сжимается, шерсть встаёт дыбом: он её заметил! Глубина и тон голоса - как у ящеров, но звучит не в ушах, а в голове. И самое страшное: он знает язык алайи.       Ящер; в броне белизны снега, которую ящеры не носят; знающий их язык; без крыльев и хвоста; в огромности леса нашедший её одну. Доверять ему было бы ошибкой. Сейчас бы взлететь, да и пёс с ним, но куда эта опасность пойдёт дальше? И - о ужас! - откуда?       Выдохнув облачко пара, Лучик выходит. Ноги на ширину плеч, ладонь на эфесе.       - Кто ты такой, что ребёнком меня называешь,        Ты, распростившийся с крыльями, ртом и глазами?        Прятаться мне не велишь, но не выглядишь другом:        Кто ты, и что ты задумал, лягушки ты рожа?!       Ящер останавливается. Лучик не может понять, что он чувствует.       - СУБЭКАТАРА МОЁ ИМЯ. В ПРОШЛОМ - СТАРШИЙ ХРОНИСТ.       Ящер чуть склоняет голову. Лучику ещё не доводилось видеть, чтобы хоть кто-то из них проявлял к алайи уважение. Прежде, чем она успевает вставить хоть строчку, не терпящий возражений голос снова раздаётся в голове.       - ВАША НЕНАВИСТЬ К МОИМ БЫВШИМ СОРОДИЧАМ ПОХВАЛЬНА И СОВЕРШЕННО ЛОГИЧНА. БОЛЕЕ ТОГО - ОНА СЛУЖИТ ВЕЛИЧАЙШЕМУ ДЕЛУ ИЗ ВСЕХ, ЧТО ТВОРИЛОСЬ НА АУРИГЕ: УНИЧТОЖЕНИЮ БЕСКОНЕЧНЫХ И САМОЙ ПАМЯТИ О НИХ.       Существо - Лучик уже не может назвать его ящером - делает паузу. Оно позволяет ей говорить. Оно создало эту ситуацию и контролирует её. Лучик начинает чуять подставу, но в чём она состоит, ещё не понимает.       - Что ты несёшь? Ведь не сходятся слово и цели!        Розня меж нами, хронист, Нечестивцам в угоду!       - Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ НЕ ПОЙМЁШЬ. ВСЁ И ВСЯ, НЕСУЩЕЕ ПАМЯТЬ О БЕСКОНЕЧНЫХ, ДОЛЖНО БЫТЬ МЕРТВО. ДРАККЕНЫ, ХИШШО, МОРГОР, СЕЯТЕЛИ - ВСЕ ИХ ДЕТИЩА ДОЛЖНЫ БЫТЬ МЕРТВЫ. ИХ ЛАБОРАТОРИИ, ИХ ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ПЫЛЬ - ВСЁ ДОЛЖНО БЫТЬ РАЗРУШЕНО. ПОГИБНУТ ВСЕ, КТО ПОМНИТ БЕСКОНЕЧНЫХ, И ЛИШЬ ТОГДА ГАЛАКТИКА СМОЖЕТ НАЧАТЬ ЗАНОВО. ТОЛЬКО СТЕРЕВ ИХ ЗЛО НАЧИСТО, МЫ МОЖЕМ ДАТЬ НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ.       Многие слова Лучику непонятны, но слова о гибели всех, кто помнит Нечестивцев, заставляют её похолодеть. Ладно она: но ни в чьей памяти Нечестивцы не запечатлелись так, как в памяти Матери-Ауриги! Надо признать, у Лучика сдают нервы. Срываясь на крик, она выхватывает меч:       - Помнит жестокость пришельцев и Мать-Аурига:        То, что добром ты зовёшь, - только смерть и погибель!       Без спешки, с грацией и даже почтением, существо достаёт из-за спины меч, размеры которого перечёркивают всё, что Лучик знала о мечах.       - КОРОЛЕВА ДАЛА МНЕ ШАНС ПЕРЕУБЕДИТЬ ТЕБЯ. БОЛЬШЕ ТАКИХ ОШИБОК ОНА НЕ ДОПУСТИТ.       Привычная к скоростному бою, Пага-Актина всё равно не ожидала такой прыти - тем более от такого тяжеловеса. Собственно, это и не бой никакой. Существо явно владеет магией: едва оно поднимает руку, и невидимая сила швыряет девушку на ближайшее дерево, да так и оставляет прижатой спиной к стволу, словно стальными обручами. Позади раздаётся очень нехороший треск, воздух выбивает из груди, ритм теряется.       - Т... так нечестно!       На каждом шагу проваливаясь в снег по колено - как обидно! эдакого увальня, да в густом снегу, да не побить! - существо приближается к ней. Запах благовоний становится сильнее, но запахов тела нет вовсе - как нет и телесного тепла.       - КОНЕЦ.       Существо настолько сильно, что острие меча уходит в древесину на добрую ладонь. Оно явно хочет, чтобы это слово было последним, что запомнит Пага-Актина, когда вся её кровь окажется на снегу.       Голубизна снега отражается в голубизне неба. Или наоборот?       Смерть это всего лишь смерть. Но вот память - память ничему не подвластна. И если помнить до самого конца, то Мать-Аурига тоже тебя не забудет.       Она уже здесь. И не забывает никого.