История Ауриги

      Как запишут потом в учебниках по истории, битва при реке Нарно — хрестоматийный пример того, что больше половины сражения происходит задолго до самого сражения.       Начать длиннейшую цепочку событий можно, на самом деле, откуда угодно, но удобней всего будет остановить свой выбор на двадцать втором дне девятого месяца 1725 года от Прибытия, когда неожиданный сердечный приступ погубил всё ещё полного сил Аркадия Зелеваса — члена Большого Совета Технократии, близкого друга правящей четы и одного из самых умелых коммерсантов Ауриги. В пику старой традиции семейное дело Зелевасов всегда передавалось по мужской линии, но покойный, словно предсказывая грядущее появление первого короля Технократии, оставил после себя только одну дочь. После смерти отца Милена Зелевас, которую официально прозвали Красным Золотом, а за глаза — Гадюкой, ожесточилась ещё больше, даром, что и так была действительно не самым приятным человеком. Впрочем, всё, что ей было нужно — так это создать правильное впечатление.       Змея недаром красуется на её фамильном гербе: для одних Милена старалась казаться безжалостной карьеристкой, чьи очаровательные стройные ножки словно созданы для ходьбы по головам; для других — избалованной дурой, не представляющей ровным счётом никакой угрозы; для третьих — заботливой и чуткой патронессой. Ни те, ни другие, ни третьи не могли угадать её истинных мотивов и целей, хоть и считали, конечно же, иначе.       В обществе Хранителей, где главными добродетелями всегда были честность и прямолинейность, Милена имела бы все шансы стать той, кто ввергнет страну в очередной кризис, если бы отец не научил её главному правилу Зелевасов: нет ничего важнее родины. Вторым по важности правилом было: «девяносто пять процентов людей — идиоты», что она тоже выучила хорошо, поэтому за два года, прошедшие с кончины отца, Милена уже успела занять место в Малом Совете и не собирается останавливаться на достигнутом.       И имеет, надо сказать, все шансы: проявляя всю свою изворотливость, чтобы изобрести новые методы финансирования военной промышленности, а затем — протолкнуть их наверх, минуя сопротивление закоснелых старцев, упорно не желающих расставаться с ощущением собственной правоты, Милена вот уже два года делает так, чтобы ни одна пылинка не прошла мимо казны и не была потрачена зря.       Это благодаря ей титановые рудники не задохнулись под бременем заказов оборонной промышленности; благодаря её приказам, замаскированным под вкрадчивые советы, деньги на придворные праздники плавно перемещались в пустеющие карманы агрономов; это её руки лежали на горле любой неоправданно дорогой инициативы, и они же были подставлены скромным труженикам частной лаборатории клана Аяндек.       Параллельно с ней, ведомая скорее жаждой славы, чем благими намерениями, свой вклад сделала некая Намканг, чья последняя археологическая экспедиция окончательно доказала, что Некрофаги были некогда созданы Бесконечными. Её сердце, слишком горячее по меркам драккенов, горело постоянной жаждой открытий; это заставило её любить одиночество, но как всегда говорили в Соките: «если ты плюнешь на коллектив, он утрётся, а если коллектив плюнет на тебя, ты сгоришь». Репутация одиночки, зазнайки и, как сказали бы люди, «синего чулка», серьёзно мешала, и вскоре Намканг стала искать методы избавиться от неё.       После открытия ей некоторых особенностей биохимии некрофагов, почерпнутых из нечистых записей Мнимых, репутация сумасшедшего учёного только укрепилась, однако долгожданные слава и признание всё же пришли: открытия Намканг позволили разработать универсальную вакцину против яда некрофагов.       Больший, чем может показаться на первый взгляд, вклад в этот исторический день сделал Нэйо Тайхен — верховный вождь Диких Ходоков, ононшо Лесного Королевства.       Вечная проблема военной машины ходоков заключается в их неуёмном темпераменте. Золотая середина в Лесном Королевстве — редкость: одни слишком остро чувствуют природу и исповедуют настолько радикальный пацифизм, что скорее наложат на себя руки, чем причинят вред любому из её созданий; другие тоже слишком остро чувствуют природу и следуют своему животному началу настолько, что рады любому — пусть даже надуманному — поводу лишний раз потрахаться или разбить пару черепов. Знай ходоки слова «прямая демократия», они бы избрали их наиболее точным описанием своего государственного устройства, и поскольку при такой системе мнение каждого из этих ярких индивидуалистов имеет равный вес, лодка постоянно качается.       Идею о военной помощи Технократии поддержали многие, однако многие и отвергали её. Говорили, что сыновей и дочерей Лесного Королевства нельзя посылать на чужую войну; говорили и о том, что война как таковая — вообще не выход; перешёптывались иной раз даже о том, что таким образом правительство хочет избавиться от наиболее «социально-нестабильных» граждан. Дабы держать общественное мнение в узде, а армию — в относительной сохранности, Нэйо окольными путями стимулировал создание небольшого корпуса наёмников, номинально подчинённых его власти, но готовых сражаться в чужих войнах за щедрое вознаграждение. И по его же инициативе были созданы такие условия, чтобы в корпус попадали в основном те, кого по каким-либо причинам не жаловали в регулярной армии.       Каждый шаг отдаётся слабой болью, раз за разом напоминая Пелагее о том, насколько всё-таки хрупко её тело. Кажется, какой вообще был смысл родиться с даром богатырского здоровья, постоянно упражнять тело и даже изобрести новый стиль боя, наглядно доказав, что цвайхандером можно действительно фехтовать, а не просто размахивать. Какой в этом был смысл, если теперь всё, что позволяет ей сохранить достоинство, — это обычная деревянная клюка, а каждое неверное движение ведёт ко взрыву боли в ноге. Пелагея встала слишком рано, доктора единогласно противостояли её решению, не понимая, что идти вот так — медленно, шаг за шагом, — острая необходимость. Двое с головы до ног закованных в броню гвардейцев идут по бокам от неё, чуть сзади, чтобы в случае чего не дать упасть; ей остаётся только надеяться, что до этого не дойдёт.       Разведка доложила, что предполагаемый момент генерального сражения вот-вот наступит. По опыту прошлых войн с жуками её командиры знают, что у каждого их военного похода всегда две цели: программа минимум и программа максимум. Первая заключается в том, чтобы досыта накормить воинов и отсеять слабейших, таким образом двигая эволюцию Роя дальше; вторая — в том, чтобы одержать военную победу и захватить новую территорию. Егеря видели, как от улья, основанного на захваченной жуками земле, тянется на север длинная цепочка телег и пеших грузчиков: некрофаги несли полученную биомассу обратно к себе домой, где бы этот дом ни находился. Когда Пелагея только узнала об этом, ей едва хватило сил не приказать перерезать эту цепочку: тела её подданных должны не доставаться этим монстрам, а лежать в земле; где их рано или поздно всё равно сожрут черви, но черви хотя бы приносят пользу, разрыхляя землю, а некрофаги только разрушают. Но разбрасываться людьми было нельзя.       Путь неблизкий, но Пелагея настояла на том, что пройдёт его сама. Идя между чётко выстроенных к битве фаланг, она почти заставляет себя смотреть на солдат: ей неведомо, кто из них умрёт, кто получит увечье, кто потеряет близкого, кто сойдёт с ума от ужаса, а кто останется в порядке. Всё ближе подходит она к первой линии, и всё тяжелее ей смотреть: впереди стоят пикинеры — те, кто примет на себя первый удар. Что насчёт остальных, неясно, но эти воины погибнут почти наверняка.       Даже при том, что перед ними стоит наскоро сооружённый деревянный частокол, всё поле за ним — усеяно минами, а лёд на Нарно ещё не окреп, и некрофагам придётся преодолевать и эту преграду; даже при этом Пелагея понимает, что видит многие из этих лиц в последний раз.       Наконец она выходит перед строем и разворачивается к ним лицом. Она поднимает глаза и делает всё возможное, чтобы не выдать сковавшую её смесь изумления, вины и ужаса: ещё никогда Технократия не выставляла такую большую армию, и ещё не было в её истории таких сражений. Переведя дыхание, она начинает:       — Друзья. Нам всем известно, насколько высоки ставки. Если сегодня мы потерпим поражение, это поставит под угрозу жизни всех, кто стоит за нами, а также — существование Технократии, какой мы её знаем.       Она не заботится о том, чтобы слишком повышать голос: загодя разошедшиеся по войску глашатаи дублируют её речь.       — Но также нам всем известно, что этого не произойдёт! Слишком долго жуки пытались использовать нас как придаток своего мерзкого улья; слишком долго они считали нас скотом или тренировочными мишенями.       Пелагея не особо готовила свою речь, надеясь на то, что рано или поздно её просто «понесёт». Так и случилось: от неуверенности не осталось ни следа.       — И только теперь они соизволили счесть нас противниками и сразиться с нами лицом к лицу, как с равными! Друзья, не будем их разочаровывать! Это они отняли нашу землю! Это они убили наших близких! Это из-за них мы сейчас торчим тут, вместо того чтобы жить, как нормальные люди! Мы встанем стеной, о которую они разобьются; и мы пойдём вперёд, сминая их; и мы вырвем их поганый улей с корнем! Не бойтесь их, они не хозяева Ауриги, и не древние чудовища: Рой — не более, чем кучка надоедливых насекомых, и поступать с ними надо соответствующе! Я верю, что настанет день, когда уже мы придём к ним в гости, чтобы залить их мерзкие норы горящей смолой и поднять их ульи на воздух! А пока, как велит закон воинской чести, расскажите им о наших намерениях. Раздайте им таких пиздюлей, чтоб они забились обратно под землю, дрожа от ужаса в ожидании добавки!       Могла бы сказать и лучше, — думает она, остановившись, — а то получилась какая-то пафосная фигня для мальчишек. Но только остановившись, Пелагея видит, как изменились лица солдат: раньше окаменевшие от усталости, теперь они глядят ясно, и нет лица, на котором не было бы написано: «мы можем». Кажется, сработало.       — Звёзды ждут.       Войско взрывается боевым кличем: тысячеголосое «Ура!» сотрясает пространство перед королевой, и она чувствует себя так, будто всё это время говорила с чем-то огромным, вроде моря, и вот наконец море ответило. Её имя, вспомнила Пелагея, означает «звезда над морем»: называя её так, отец надеялся, что при её власти Технократия обзаведётся первым портом. Этого ей достичь не удалось, но получается, что имя всё же было пророческим — серо-голубое море стоит перед ней прямо сейчас, бросая угрозы пока ещё далекому врагу и бряцая оружием.       Сроду не носившая кольчуги, Уэту то и дело поводит плечами, пытаясь привыкнуть к её весу. Да она и одежды-то столько никогда не носила: вместо лёгкого плотного плаща из паучьего шёлка, какой носят ходоки зимой, на ней сейчас приталенная овечья шуба, выкрашенная в тёмно-синий, и страшно неудобный чуждый элемент гардероба под названием «штаны». Про себя она уже привыкла называть их «сапогами наоборот», но даже сапоги здесь другие: голенища не доходят даже до колен, и при этом — совершенно не гибкие.       И к этой жути прилагается кольчуга, наплечники, наколенники, налокотники, шлем-пробка — всё из тяжёлой стали — и тяжёлый пояс с круглой бронепластиной на животе. По сравнению с этим мушкет — далеко не самое страшное: это просто арбалет без тетивы.       Проведя с сёстрами по оружию уже некоторое время, она теперь понимает Айю. У каждой — своя история, но выслушав хотя бы три из них, понимаешь, что история всегда одна и та же: прокололась на чём-то, потом дала дополнительный повод, и добро пожаловать в наёмники, потому что иначе жить не на что. Всё, что действительно умеет Уэту, — это быстро бегать, хорошо прятаться, и метко стрелять. Готовить она не умеет, петь — тоже (что для ходоков — большая редкость), танцует не лучше остальных; удачно выйти замуж тоже не выйдет, потому что не мужчины её интересуют, а такая вещь как брак не по любви для ходоков просто нонсенс.       Айю в такой же ситуации — всё из-за того, что она просто не такая, каким должен быть убийца. После пяти лет службы в рядах рейнджеров Декари Уэту имела за плечами несколько удачных операций, где отличилась, оказывая поддержку королевской контрразведке: несколько важных агентов Теней так и не смогли увернуться от её стрел, и из-за этого её привечало не только начальство, но и сами Тени. Было лестно осознавать, что убийцу послали за ней одной; избавленная верой в Единение от страха смерти, Уэту встретила её спокойно и даже дружелюбно. Они разговорились, и в какой-то момент вместо хладнокровного профессионала Уэту увидела перед собой душу настолько юную и беззащитную, что не могла оставить это просто так. С Айю что-то было не так, её эмоциональность резко отличала её от остальных забытых, и вот за это-то её и изгнали. А формальным поводом для изгнания послужила Уэту: Божественные Владыки — так вроде бы называется их правительство — знали, что Айю не справится.       Откуда-то из центра, спереди, начинает идти волна звука; словно ветер шумит листвой, только гораздо громче. Будь листья металлическими, они бы наверняка шуршали именно так. Хранители ответили своей королеве боевым кличем.       — Ка матэ! Ка ора! — восклицает вся рота вместо общего «ура». Крик родился словно сам собой, никто не давал команды, и уж тем более никто из них не привык кричать во весь голос.       — Пока не началось… — слева от себя Уэту замечает обезображенного Улоффсона, — всегда хотел узнать, что значит этот ваш клич?       Уэту теряется. Вся обстановка ей непривычна, и ярость, с которой она выкрикнула эти слова, тревожит её.       — Переводов много. — наконец говорит она, — Самый точный: «я гибну, я живу».       — Хе. Ну тут как посмотреть… — усмехается он, и идёт к своему месту перед строем.       Ощущение неправильности происходящего всё усиливается. Уэту знает эти слова не как боевой клич, а как самое ёмкое из возможных определение философии Единения. Это — слова для мира, а не для войны, но командиру этого уже не объяснишь.       Её история похожа на остальные. Единение как религия в Лесном Королевстве стремительно теряет популярность, а как школа магии — и вовсе запрещено. Официально никто так и не обвинил Уэту в том, что она иногда превращается в лису, чтобы проследить за врагом и остаться незамеченной, но судьба её с того момента была решена, и формальным поводом стала Айю.       — Смешно… — шепчет она, — мы стали друг для друга формальными поводами; помощью для тех, кто стремится изгнать непохожих, но боится испортить репутацию.       Она говорит еле слышно, чтобы слова дошли только для той, кому они предназначаются. Уэту просто знает что Айю где-то здесь, в её тени.       — Прости за эту истерику. И за пощёчину прости. Мы должны держаться вместе.       С её позиции на левом фланге открывается отличный вид на поле боя. То, что хранители сейчас видят, как буро-зелёную кляксу на горизонте, начинает движение. Все замолкают.       — Имир, я сделала здесь всё, что могла. Повозки уже ждут: я эвакуируюсь, и ты едешь со мной.       Парень хватается за голову. У одной из тачек с боеприпасами отвалилось колесо, в полевом госпитале даже сейчас ощутимо не хватает рук, мешки с полевой почтой ещё не собраны, а ему нужно уезжать прямо сейчас, когда ещё столько дел! Их Величество легко понимает это.       — Снабжением занимаешься не ты один. Не привыкай к мысли о том, что всё держится на тебе, не повторяй мою ошибку. — к концу фразы она уже смеётся.       — Но я же…       — Нечего тебе тут больше делать. Кроме того ты — последний выживший после нашествия некрофагов, а я не могу допустить, чтобы они погубили всех до единого. Я дам тебе стол, кров, образование, карьеру. Получив всё это, ты послужишь мне гораздо лучше, чем можешь сейчас. Сильные мира благоволят тебе, Имир Сказочник, — не упускай свой шанс.       Имир не знает, ехать ему, или оставаться; он даже не знает, может ли вообще ослушаться, когда приказ идёт аж с самого верха. В отдалении звучит взрыв.       — Мины. Жуки идут. Надо торопиться.       Оглядывая строй, Имир пытается увидеть знакомые спины — если не лица, то хоть спины, возможно, позволят ему послать прощальный привет. Сколько из них не вернётся? Он опускает голову. Мир расплывается, и вот ноги уже сами несут его к повозке.       — Думаешь, мне это по душе? — голос Пелагеи звучит мягче, зажмурив слезящиеся глаза Имир только по звуку знает, что она рядом. — Думаешь, я бы сейчас не отдала всё на свете, чтобы оказаться с ними в строю? Но героизм так не работает — только не в реальной жизни.       Иван осторожно поднимает голову и шмыгает носом. Вот досада: не хватало ещё простудиться. Хотя чего ещё и ожидать, когда битый час лежишь на снегу?       — Шоб вас всех… надоело по канавам ныкаться. Вот подорвут этих гадов, вернусь домой, наружу вообще вылезать не буду.       Из-под капюшона белого маскхалата видно мало, но этого достаточно. Справа из-за реки доносится боевой клич. Почти в ту же секунду над войском жуков поднимается дикий рёв: какая-то смесь рыка, писка и скрежета, и непонятно, кричит это кто-то один или вся толпа.       — С такой-то женой я б и сам не вылезал. — слышит он знакомый насмешливый голос справа: Вилле Кобел в своём репертуаре. Обычно Ивану приходилось осаживать этого остряка, но сегодня он почему-то так не делает. — Цинкин, а ты что будешь делать?       — Поступлю в Университет. Я правильно понимаю, что этот диалог необходим для поддержания иллюзии того, что мы все выживем?       — Кирюха, ну ёрш твою медь, ну побудь ты хоть иногда человеком! Разговариваешь, как голем.       Вечное противостояние. Кобел слишком весел и охоч до женщин, Цинкин — холоден до того, что иной раз не поймёшь, шутит он, или говорит серьёзно.       — Керри, ты? — встревает Иван, чтобы прервать их.       — Я-то? Я давно решила, просто не говорила. — её голос дрожит.       Пятёрка Ивана и ещё четыре такие же залегли возле ставки некрофагов, чтобы поддержать сапёров. Над войском возвышаются огромные, размером с дом, гусеницы. Эти твари подошли лишь недавно; скоро они выйдут на позицию и будут готовы обстреливать хранителей с огромной дистанции. Задача сапёров — дождаться, пока основная масса жуков уйдёт, и подорвать эти живые орудия.       — Когда менестрель берёт в руки клинок, лютня сгорает в огне. — продолжает Керри, — Во мне что-то сломалось. После того, что я тут увидела, я больше не смогу петь. Я уйду в монастырь.       — Ты? — насмешливо переспрашивает Кобел.       — Да.       — В монастырь?       — Да.       Ко всеобщему удивлению Вилле Кобел вместо очередной сальной шуточки замолкает.       — Я буду скучать. — наконец говорит он.       Уэту смотрит, как зачарованная. Привыкшая к тому, что любая смерть — знаковое событие, она просто не может воспринимать такое количество смертей одновременно, как леопард не может видеть цвета. Всё пространство между армиями усеяно прыгающими минами. Одна за другой, целыми десятками, эти коробочки с пружиной, взрывчаткой и гвоздями выпрыгивают из-под снега, с грохотом разбрасывая жуков вокруг себя. Освободившиеся прогалы тут же заполняются новыми солдатами Роя так, что в глазах рябит.       Впереди бегут разменные монеты Роя: отдалённо похожие на людей существа, кое-где покрытые хитином; с грубым оружием, а подчас и без него. Несмотря на килограммы взрывчатки, равномерно рассеянные по полю, они быстро приближаются.       Издалека уже звучат команды. Вот задняя часть строя пришла в движение, блеснула, словно рыба чешуёй; над головами бойцов возникла туча стрел, чтобы обрушиться на нападающих проливным дождём. Стреляют синхронно, по команде, и тучи стрел действительно напоминают летний ливень.       Передние ряды всё ещё не тронуты, но жуки, кажется, даже не замедлились: легко перескакивая через трупы, обезумевшие от голода, они несутся вперёд, не зная страха. Никакого строя, никакой организации, толпа бьёт строго в центр. Эту легкомысленную атаку было бы легко отбить, не будь жуков так много.       За десяток метров от строя некрофаги снова начинают ритмично падать, как отливающая от берега волна: в дело вступили арбалетчики. Подняв глаза от этой сцены, Уэту приходится сделать долгий выдох: всё поле из белого стало буро-зелёным, кишащим, словно огромный муравейник.       Оставив позади горы тел, на которые уже приходится карабкаться, жуки сломали деревянные колья и наконец добрались до солдат. Тонкая линия мечников с круглыми щитами, за ними — строй пикинеров. Проминая эту стену, жуки движутся, как ствол на лесопилке.       За ними, оставляя место для разгона, идут тяжёлые войска; то, что с некоторой натяжкой можно назвать кавалерией: размером с хорошего йотуса четырёхногие и четырёхрукие твари, закованные в хитин, вооружённые не в пример своим товарищам, до зубов.       — Наш выход. — удовлетворённо говорит Улоффсон. — То-овсь! Це-ельсь!       Уэту известен изначальный план: не тратить пули на первую волну, и открыть огонь по кавалерии, против брони которой мушкеты и предназначены.       — Пли!       Уэту спускает курок. Приклад толкает в плечо. Пороховая вспышка ослепляет. Впервые в жизни она не может точно сказать, кого именно убила. Дальнейшего она не видит: уже заученно она уходит обратно в четвёртую шеренгу. Нужно совершить уйму действий: прочистить ствол, засыпать порох, затолкать пулю, убрать шомпол — стоит ли убойная сила таких ухищрений?       Снова выйдя вперёд, она видит, что жуки прорвались. Пикинеров почти не осталось; фаланги мечников спешно перемещаются, чтобы закрыть бреши.       — Пли!       На этот раз Уэту видит, кого убивает. Кавалерия Роя уже достаточно близко, чтобы можно было легко попасть в голову.       Назад в четвёртую шеренгу. Шомпол, порох, пуля. Выйдя вперёд в третий раз, она уже ничего не видит из-за поднявшегося вонючего дыма. Выстрелив наугад, Уэту слышит трубный сигнал к отступлению. Ещё не зная, от чего они убегают, рейнджеры синхронно разворачиваются кругом и рысцой бегут назад, на заранее заготовленную позицию.       Расслышать что-нибудь конкретное уже невозможно: как плотный саван, поле накрыл грохот оружия и крики. Вдали слышится громкий влажный шлепок; тут же на этом месте раздаётся шипение и крики. Пока они бегут, со спины начинает нарастать нехороший гул, словно летит гигантский майский жук. Откуда-то справа взлетает в воздух красная сигнальная ракета. Звук всё приближается, наконец заставляя Уэту оглянуться. В ту же секунду девушка справа от неё с визгом отправляется в небеса в когтях летающей хитиновой хреновины размером с волкодава. Ещё нескольких вырывают из рядов таким же образом.       — Держать строй!       По нарастающему гулу Уэту понимает, что один из летунов нацелился на неё. Она даже не успевает оглянуться, когда гул резко обрывается. Время растянулось, она чувствует себя как мошка в смоле. Когда мучительно непослушная задубевшая шея всё-таки поворачивается до конца, она видит в трёх шагах, уже на земле словно вспышку чёрного света: летун падает, рассыпая вокруг себя крупные капли чёрной крови и гладко отрубленные конечности; буквально на долю секунду над ним появляется Айю, чтобы вытереть кинжал о штаны и тут же провалиться обратно в Тень Мира.       Добежав до позиции, рота останавливается.       — Огонь по готовности! — Улоффсон уже сам хватает мушкет и стреляет. Летуны уже достаточно близко, чтобы бить точно.       Остаётся только стать на колено и продолжать бой. То ли это время замедлилось, то ли ускорилось восприятие. Выполнять сложные манипуляции с мушкетом стало легче: руки и пальцы движутся так медленно, что их становится очень легко контролировать. Только умом Уэту понимает, что вкладывает максимальное усилие в каждое движение, чтобы двигаться быстрее — выглядит всё так, будто битва происходит под водой. Жуки летят медленно, словно опадающая листва или снег.       Каждую долгую секунду спокойное сознание помимо воли говорит «прощай» всякий раз, когда кто-то из рейнджеров поднимается в воздух в когтях некрофагов. Уэту помнит всего один раз, когда такой покой нисходил на неё. Ей тогда было всего двадцать семь, у ходоков этот возраст считается самой первой юностью. Тогда она ушла глубоко в леса, как делала всегда, чтобы поупражняться в искусстве Единения. Это был первый раз, когда ей удался полный оборот: на радостях она до самого вечера бегала по лесу на мягких рыжих лапах с чёрными «перчатками», валялась в опавшей листве, играла с лесными мышами. Обернувшись обратно, она и почувствовала тот самый покой: впервые в жизни лес действительно поздоровался с Уэту, как с равной.       Слева, словно гигантские горизонтальные цветы, вырастают струи бело-оранжевого огня. Запекая летающих жуков, в стремительном бреющем полёте появились Голубые Шлемы — элитные войска Империи Драккенов. Откликнувшись на залп сигнальной ракеты, они рухнули из-за низких облаков, и теперь в полёте испепеляют жуков и насаживают их на пики. Совершив первый проход, драккены бросают поломанные и отяжелевшие от нанизанных жуков пики, разворачиваются и налетают снова, достав длинные кривые мечи.       — Отставить стрельбу!       Время постепенно возвращается к своему нормальному течению. Рота выстраивается снова. Их осталось семьдесят пять.       — Блин, как же их много… — выдыхает Иван, когда последние некрофаги уходят вперёд, преодолевая запруженную реку по броду из своих же потонувших сородичей. — Десять к одному минимум…       Десятка два гигантских гусениц уже постепенно выходят на позиции для стрельбы, уродливо извиваясь, проминая снег и покрывая землю под ним вонючей слизью. Им объясняли, что гусеница может постоять за себя, используя свой шипастый хвост; но сейчас, получая множество телепатических сигналов, они слишком заняты наводкой и стрельбой, чтобы обращать внимание на что-то кроме этого. Идеальный момент, чтобы убить их, наступает когда они уже начали стрелять, что особенно злит.       Ещё неизвестно, охраняют ли жуки орудия, или бросили в бой все силы. Для крайнего случая у хранителей припасена красная сигнальная ракета, чтобы вызвать Голубые Шлемы. Но минуту назад одна такая уже поднялась над левым флангом, а значит — Голубые Шлемы уже там. Некрофаги всё же не так глупы: на левом фланге стоят наёмницы Декари, и Иван видел, что после первых же хлопков выстрелов авиация Роя резко развернулась в их сторону. Остаётся только тихонько ползти вперёд, окружив сапёров полукольцом, одновременно поглядывая и за ними, и за пространством перед собой.       Для самого крайнего случая есть ещё зелёная ракета, чтобы вызвать виверн; но уж они-то не станут разбираться и просто зальют всё пространство огнём. Постепенно продвигаясь, отряд словно преодолел какую-то невидимую стену: вонь возле гусениц стоит такая, что глаза слезятся. Даже Бетонссон, из которого клещами слова не вытянешь, недовольно ворчит:       — Чем их кормят?       Пока никаких признаков неприятеля; летающие жуки, которые смогли бы заметить их, улетели вперёд. Осторожно подползая к первой гусенице, сапёры подтаскивают накрытые белым полотном носилки с первой бомбой. Не мудрствуя лукаво, они просто оставляют их рядом с гусеницей.       Девушка слева держится за голову и рычит такие ругательства, что впору бы записывать. Успевшая вовремя пригнуться, она всё равно лишилась уха.       Подбегают мальчишки-фуражиры с тележками боеприпасов и носилками. Спешно пополняя запасы, Уэту видит, как мальчики с носилками уходят ни с чем. Им предстоит вернуться назад и забрать не раненых: расправляясь с рейнджерами прямо в небе, жуки бросали на землю уже бесформенные куски мяса.       Откуда-то справа в нескольких десятках метров от них, бряцая доспехами, наконец появляется рота Бреговича.       — Так, девчонки! — обрадованный тем, что подкрепления наконец подошли, Улоффсон немного успокоился и кажется даже улыбается. — В наших обстоятельствах всё ещё не так плохо. Летунов заняли, больше они нас не потревожат. Наша задача…       Сквозь рассеивающийся дым Уэту видит стремительно летящую зелёную кляксу. Приземляясь прямо перед строем мечников, она хлопает, словно перезрелый фрукт, обдавая их чем-то шипящим. Крики раненых. Улоффсон резко оборачивается:       — Да шоб тебя йотус дрючил… — бегом возвращается в строй. — То-овсь!       Спереди слышится мощный удар о металл, грохот и рычание. Рой расценил рейнджеров как большую угрозу и послал на них отдельное крыло кавалерии.       — Це-ельсь!       Время снова замедляется. Словно сквозь густой снег, через строй мечников продирается клин здоровенных шестилапых чудовищ. Сзади напирают ещё, и за передним остриём атаки уже вырисовывается полукольцо. Мечники редеют. Вот их остались уже считанные единицы. Не успевая выкрикнуть команду, Улоффсон падает на спину: кто-то метнул палицу ему в голову.       — Пли! — кричит Уэту неожиданно для самой себя.       Несколько жуков падают, но их ещё слишком много. Некоторые оказались слишком крепки, и только ранены, но не убиты. Почему-то жуки останавливаются. Вперёд выходит один из них, увешанный черепами.       — Я — Грызёт Железо. Рой наградит меня за вас. Сдавайтесь, и всё произойдёт быстро.       Снова этот странный покой; то, что просто невозможно испытывать в подобной ситуации. Давным-давно, когда Лесное Королевство ещё не было единым, сражения между вождями начинались именно так. Вспоминая это, Уэту каким-то образом чувствует, что в ту же секунду эту вспоминают и все остальные.       Так и работает Единение: это не магия для одного, это магия для коллектива. И сейчас оно может спасти ситуацию, но Уэту не контролирует себя: в ней открывается нечто большее, чем она сама. Остаётся только поддаться; почувствовать себя спокойной гладью карстового озера. Руки дрожат, ноги сами выносят девушку вперёд. Первые пузырьки поднимаются на поверхность. Озеро греется.       — ЧТО НАС ЖДЁТ!       — СМЕРТЬ!       Крик раздирает лёгкие и гортань, словно бабочка — кокон. Уэту словно стоит в стороне и каким-то образом чувствует, что происходит это не только с ней. Это уже не она — это они. Озеро закипает.       — ЧТО НАС ЖДЁТ!       — ЖИЗНЬ!       Уэту не может поручиться, что все они знают текст. Она даже не уверена, помнит ли его до конца сама. Но он идёт откуда-то изнутри. Тело изгибается в конвульсиях, больше похожих на танец. Картинка меняется: пространство пульсирует и дышит, все на этом поле соединены тонкими золотыми нитями.       — СМЕРТИ НЕТ!       На их языке у этой песни есть рифма и ритм. Голос Уэту превращается в животный рык; она чувствует вкус крови, поранив язык о заострившиеся зубы.       — ЕСТЬ ЛИШЬ ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ, КОТОРУЮ ВАМ НЕ УБИТЬ! — отвечает строй.       Семьдесят пять прикладов ударяют по земле. Невидимая волна прокатывается сквозь души. Где-то слева громко охает очнувшийся Улоффсон. Из-под ногтей лезут когти. Боль кажется естественным продолжением происходящего. Уэту не нужно смотреть назад, она чувствует, что там происходит.       — ПОГИБНЕМ! ПОГИБНЕМ! СПАСЁМСЯ! СПАСЁМСЯ! — выкрикивают они раз за разом, отбивая ритм прикладами.       Такова сила Единения: даже те из них, кто ни разу этого не пробовал, оборачиваются. Зубы заостряются, появляются когти, из-под кожи лезут перья, шерсть или чешуя. Озеро выстреливает кипящим гейзером. Мать-Аурига уже здесь: нет разницы между тем, чтобы броситься в её объятия или на врага.       В себя она пришла, лёжа в темноте. Ну что ж, подумалось ей, вот, наверное, и всё. Сверху появилось знакомое тёмно-серое лицо с белыми татуировками.       — Айю… если ты меня слышишь. Я прожила хорошую жизнь, и мне не жаль ничего кроме тебя. Хоть ты и осталась одна, пожалуйста, не позволяй мраку одолеть тебя. Ты хороший человек, ты сможешь жить и дальше, без меня, ведь…       Айю усмехается:       — Не хочу тебя расстраивать, но ты жива.       — А? — Уэту пытается повернуть голову и оглядеться.       — Бэ. Не вставай. У тебя пять переломов, сотрясение мозга, минус два пальца и тяжёлая кровопотеря. Отравление уже сняли, но с остальным придётся подождать. Поздновато я тебя вытащила: но ты так славно развлекалась, что я просто не могла отказать тебе в удовольствии.       — Так… ладно… — осторожно, уже чувствуя боль от сломанного ребра, Уэту делает глубокий вдох. — Давай подробности.       — Мы сейчас в Удаче, в местном госпитале. На дворе ночь, меня никто не заметил. Когда ты там взбеленилась, все Декари пошли за тобой. Из семидесяти пяти в живых остались только четверо, включая тебя, больше половины погибли от разрыва сердца. Но вы сделали невозможное: когда вы набросились на жуков, они побежали. Вы их напугали. Жуков, понимаешь?       — Всего четверо? — Уэту приходится понизить голос до шёпота, чтобы не закричать.       — Эй, если бы не ты, там бы вообще никого не осталось. Это был переломный момент. Это, и подрыв тех здоровенных штук за рекой, которые плевались ядом. Жуки не привыкли к такому, и отступление кавалерии спутало их планы. Хранители получили передышку, перегруппировались, подтянули боевых големов, призвали виверн, выпустили берсерков и перешли в контрнаступление. Сейчас плацдарм противника в осаде, и сапёры уже на подходе, чтобы организовать колонистам уютненькую жилую воронку.       — А ты?       — Чуть не попалась, когда несла тебя к фельдшерам. Пришлось идти через Шеол, а ты там ни разу не бывала — дополнительный риск.       — Ничего такого не помню.       — Тебе повезло. Как-нибудь потом расскажу, что это. — по интонации видно, что Шеол, он же — Мир Теней или Тень Мира, — не самое приятное место. — И да, слушай… насчёт того, что ты тогда сказала…       — Что мы должны держаться вместе?       — Да.       Уэту осторожно поднимает правую руку, которая, похоже, не сломана, и касается лица Айю. Она уже давно не брила голову, так что теперь на лысом черепе проступили первые жёсткие кудряшки. Вопрос не озвучивается, но обе понимают, что он задан.       — Да. — просто отвечает Уэту.       Наклонившись, Айю легко целует её губы.       — Поправляйся. Я буду рядом. — Айю встаёт. — Всегда.