Планида

      — Позвольте пригласить на танец.       Её руку хватает, будто пронзает, что-то ледяное, и когда замечает коснувшуюся ладонь парня, Мария вздымает брови в удивлении: как тело может быть настолько холодным?       Трупно-холодным.       — Простите… — она выдерживает необходимую паузу и заинтересованно осматривает его.       — Тим.       — Не будет ли Ваша спутница против, Тимофей? — укоризненно задаёт Мария, надеясь на наличие ревнивости у девушки и совести у парня, но тот слащаво улыбается, бросает лукавый взгляд и вытягивает руку вперёд.       — Нет, не будет.       В эпицентре главного зала, окружённые десятками неестественно счастливых пар, они начали двигаться под экспозицию Венского вальса, так плавно и грациозно, что взгляды многих присутствующих были обращены на сгусток молодости и галантности, кружащему по залу.       Мария, словно отточено, выгибается под прикосновениями чужих рук, холодивших открытую спину. Чувствует грань дозволенного и отстраняется на треть шага, но в очередном навёрстанном круге по залу вновь ощущает дыхание партнёра, оставляющее после себя острие холода на её лице. Румяная кожа слегка краснеет от напористого взгляда и непозволительно откровенных для замужней дамы прикосновений едва знакомого человека.       Но в такие моменты, когда мужа нет дома и в танцах появилась неплохая партия, из неё льётся молодость, осыпается с плеч пыль обременённости, и она, как невинно белая роза, выращенная в дорогом палисаднике и всегда закрытая от чужих глаз, распускается на глазах.       Тим, охваченный жизненной энергией девушки, сбавляет темп с ослабевшими звуками скрипки, но не может — а хочет ли? — оторваться. Горящие удовольствием глаза, будто она вновь обретает возможность свободно двигаться под живую музыку, смотрят сквозь Тима, словно ей плевать на партнёра, словно она, никого не замечая, растворяется в нотах, в движении, в жизни.       Пока девушка, отрешённая от реалии, плывёт в экстазе, парень взглядом водит по толпе и, найдя в ней Гошу, еле заметно кивает ему. Тот опускает голову в ответ.       Завершающие аккорды заглушают аплодисменты толпы, и вся раскрасневшаяся Маша бледнеет, натягивает маску безразличия и стеклит искрящийся непосредственностью взгляд, удаляясь под восторженные возгласы на второй этаж. Как только ступает на лестницу, ощущает дежавю — словно специально нагретая рука касается её осторожно, боясь спугнуть.       — Можно пригласить Вас на танец?       Она стискивает зубы, переступает на другую ступень, но останавливается. Сквозящий обнажённую спину наивной добротой взгляд Гоши задерживает её и не позволяет отказать.       Гордеев греет длинные пальцы в карманах выглаженных штанов, изредка поправляет зализанную для светского вечера причёску и расплывается в ухмылке, наблюдая за движениями своего друга — ребёнка внешне и душевно — и новоиспечённую знакомую — молодую привлекательную хозяйку особняка с неестественно стеклянным взглядом и излишней сдержанностью, как подобает леди.       Грудь Тима вздымается тревожно, плечи вскакивают при каждом вздохе, глубоком и держащем в себе беспокойство — выдыхает он прерывисто, едва выдыхает ли. Пытаясь успокоится вылитым в себя алкоголем, старательно не подаёт вида подозрительности, он вздыхает так, что ребром чувствует твёрдую поверхность недавно приобретённого мобильного телефона в кармане нарядного пиджака.       Заходя за мраморную колонну, он судорожно стучит пальцами по сенсорной панели и, медля в путанице поддельной уверенности и оттачивающем ритме сердца, прикладывает телефон к уху, бушующим пламенем сжигая нервные окончания дотла.       — Слушаю.       Его взгляд пристально впивается в обнажённую девичью спину, мелькающую в энергичном танце среди ветхой толпы. Сплетение двух тел, имеющие одинаково непорочные взгляды, отталкивало сплетение единомыслящих душ. Чтобы подобраться ближе, проникнуть дозволенной иглой в сердце, заряды должно быть разноимёнными — чувство притяжения ощущалось по щелчку.       Поглощённая дурманом танца, она задирает голову назад в неимоверном чувстве удовлетворения, действующее как настоящий оргазм после двухгодовой выдержки. Не тот, предложенный мужу, который отбивается от стен спальни и заглушается исконно мужским сопением через две минуты после соития.       Она оттаптывает воображаемые линии на мраморе, будто пытается что-то передать — чувствует себя вольной, протягивает руку к свободе и крушит молотком личностных амбиций и морального достоинства золотую клетку.       — Хозяйка дома, — панически выдыхает, — она что-то заподозрила.       Реакция собеседника тонет в густом молчании, но ответ пробуждается коротким выдохом.       — Понял.

***

      Через тонкую ткань джинсов чувствует приморожение пятой точки к капоту ядовито-жёлтой малышки, на которой он рассекает запыленный воздух Чай-Хонте, помутнение рассудка и могильную землю своих обидчиков.       Вадик перебирает пальцами и выстукивает по капоту смутно знакомую ему мелодию и пытается припомнить правильный мотив, но отвлекается на дурманящий сознание никотин.       Тим уточняет: «Мария», повторяет по слогам и обобщает по звукам, когда расценивает неловкое молчание на той стороне телефонного разговора за плохую связь. Вадик, при каждой попытке вкрадчиво назвать её имя, нервно выдыхает.       Мария.       Одно распространённое русское имя заставляет его нервно выдыхать, выкуривать из пачки «Винстона» одну за другой до фильтра и тупить взгляд в безликом мерцании луны, отражённом в грязной тонкой луже.       Луна в блядской грязной луже. Он, сопоставляя, смеётся от невольно выдуманной аллегории.       Ведь белое свечение, такое непорочное и невинно чистое, плывёт в тёмной, как кажется, бездонной дыре уличных луж. Ступи — растворишься полностью. Кто же олицетворение изящной луны, а кто — неприятной чернеющей водной глади?       Давно произошедшее гложет чувство вины до сих пор. Он помнил её до мельчайших подробностей, полтора года съедали его провинностью, и он, чтобы не чувствовать прыгающего сердца по грудной клетке, вытеснял вину расслаблением и необременённостью.       Но помнил же. До того момента, пока его не окружала вереница шлюх.       Привязанность, ответственность, влюблённость? Знал ли он эти чувства и знает ли сейчас? Его чёрные кошечки, смущённые школьницы и медицинские сестрички не могли освоить эту кухню, чтобы он распробовал.       А Мария неплохо готовила.       Готовит ли она ему?       К слову, доволен ли Витаев выполненной просьбой? Готов ли признать, что тысячу восемьсот шестьдесят какой-то там, блять, год возродил одной сделкой? А Вадик поддержал. Он ведь не луна, а чёртова лужа без дна и моральных принципов.       Из рук в руки мешок нравственной индивидуальности, завязанный крепко-накрепко, чтобы перекрыть доступ к праву на свободу и личностные взгляды, передавали по мере надобности введённых лиц.       Когда мешок приобрёл законного владельца, его раскрыли, высыпали, посадили содержимое в комфортные условия и сцепили драгоценные оковы, стоящие свободы. Пробивалась зарождающаяся личность, росла так, как считала правильным, тянулась к обществу за толстым стеклом и цвела у всех на глазах, ночью загибаясь от тяжести бытия и золотых оков.       Против своей воли обрезали все лишние желания и мечты и велели цвести сегодня и завтра, и послезавтра, и так всегда, следуя расписанию запланированных мероприятий с приёмами высшего общества, чтобы слышать восторженное, но не стоящее того: «Только посмотрите какая красота!».       «Не смей увядать, слышишь? Мы окрасим тебя яркой акварелью и дадим опору эмоций для контроля, но выгляди, пожалуйста, подобающе, ты же всё-таки высокопоставленная личность».       Высокопоставленная от нормальной жизни и никакая уже не личность.       А, вообще, забудь. Как он забыл её.       Когда последняя сигарета из пачки была выкурена от острого напряжения и, может быть, даже волнения предстоящей встречи, он вздёргивает плечи, натягивает прикрывающие стеклянный взгляд солнцезащитные очки и скалится перед двумя амбалами в чёрном. Они, только боковым взглядом заприметив давнего гостя этого дома, сглатывают и неловко переглядываются между собой: Вадик, безжалостно сцепивший чужие оковы на родном человеке за спокойствие его земли, стал слишком близок владельцу золотого состояния — клетки, оков, обручального кольца.       Приказ охраны номер тридцать два, гласящий об одобрении визита без приглашения этого знаменательного человека, открывает двери перед ним.       А закрывает дверь за ним громко и резко, оповещая весь зал о присутствии важного лица. Музыка еле заметно притихает, гости возрождают шушуканье и вонзают негодование в личность, выделявшуюся слишком грязным оперением в обители светлого блеска. Его харизмой веет, и у Марии дежавю — стекло её взгляда трескается под напором слёз и осыпается в его бездну.