Планида

      Он чувствует себя посреди поля боя, когда при каждом шаге на него надвигаются — и расступаются — серьёзные люди, значимость которых сорится крупицами под ногами, как мелкий мусор. Он чувствует себя более важным во всей суматохе поддельной аристократии.       Шаги Вадика тяжёлые, отражаются в её сознании звуком камнепада, опасно приближающегося и готовящего морально раздавить. Дыхание прерывистое, зависающее, на грудную клетку давит скала непонимания с остро выточенным страхом — она не знает убежать или слиться со стеной позади, потому что понимает, что от напористого взгляда, такого холодного и вооружённого, ей точно не спрятаться.       Мария готова умереть от смущения, взявшего верх над ней, покрывающего её лицо красными пятнами безобоснованного стыда. Её глаза сушит, не даёт сомкнуться векам, взгляд мертвенно застывает и отражает чертовски заметную панику. Она может крикнуть простое «охрана» и освободить себя от тревоги вновь быть разбитой, но слова оседают комом в горле и ничего кроме хриплого стона не выходит.       Вадик заметно выделяется из толпы. Среди пышного шёлка, блеска брюликов и зализанных причёсок его кожаная куртка, рваные джинсы и неопрятно торчащие волосы вызывают бурю эмоций у собравшихся зевак, взглядами, как самыми мощными разрушительными лазерами, провожают его до намеченного им места. Дамы охают, мужчины чопорно выдыхают и натачивают надменные выражения лиц, становясь наготове — Вадика такое обилие невосторженных возгласов и выгравированное клеймо «бандит» на спине как-то не заботит.       Сейчас его заботит страх в её взгляде. Или забавляет.       Любой шорох воспринимается с его стороны данью уважения, и стоит Вадику повернуться в сторону сетующих разгильдяев с авторитетом, построенное место в обществе рушится кирпичиками, с самого низу, когда взгляд вещает на своей коммуникативной волне что-то нехорошее.       Он не даёт знать, что как-то связан с Тимом, но обозначая, что всё по плану, издали, почти неприметно, кивает в его сторону. Всё общение складывается короткими махами головы — они передают друг другу сигнал действовать согласно обозначенным ролям.       Маша всё ещё не двигается, всё ещё не дышит, вернее, боится: это как дать понять псу, что ты не бездушный столб среди пустого поля, а замерший — мёртвый — в ожидании человек. Ведь псы кусаются, а такие как Вадик — съедают с потрохами.       Он останавливается.       Возле неё.       Тянется за стаканом разлитого виски с рядом стоящего стола и выдаёт коротко:       — Привет.       Он готов поспорить, что она снизилась на его глазах: то ли ноги подкосились, то ли в реверансе от уважения присела. Она готова поспорить, что его голосом можно выводить из строя людей. Медленно и мучительно, как он делает сейчас.       «Привет»? Это всё, что он смог выдавить из себя за столько лет?       Мария представляла их встречу. Сотню раз перед сном, уединяясь на краю подальше от холодно отзывающейся половины кровати одобренного законом — но не сердцем — супруга, она представляла их встречу. Случайную или намеренную, быструю или долгую, долгожданную или проведённую в неловком молчании — встреча в её мечтах расставила бы всё по своим местам, и он бы позволил ей сбежать.       С собой.       — Привет.       Она холодно отзывается. От неё сквозит знойной бурей эмоций и недоброжелательностью чувств. На то свои причины.       — Как дела? — незамедлительно выдаёт он, отпивая из бокала. Взглядом прослеживает её во весь рост, усмехается лёгкому, терзающему её тело волнению и хмурится от того, что по прошествию стольких лет ей до сих пор страшно.       Рядом с ним.       — Хорошо, — фальшивит она и зарывается взглядом в узорчатую плитку, нервно выдыхая.       Нескончаемую дрожь поддерживает частое сердцебиение, доводящие до состояния страха рассыпаться здесь, на глазах у всех, но более терзающее — показать свою беспомощность, чёртову реальную безжизненность, в глазах-айсбергах того, кто возродил бешеную панику, накрепко, как ей казалось, закованную за пару лет его отсутствия.       Мария опирается на стену и держит равновесие благодаря ней. Стан камнем тянет вниз, мысли разноцветными прядями сворачиваются в клубок, и в голову ей вгрызается иронично-озлобленное: «Неужели ты не знаешь, как у меня могут быть дела?».       И самое любимое:       «Ты испортил мне жизнь».

***

      Кабинет заполняет частые порывы тёплого воздуха, тихий шёпот и издали слышимые стуки дерева по дереву. Бумаги всплесками рук оседают на полу по всему пространству кабинета, книги к чертям летят с полок, раскрываясь на лету, и возгласы приводящей всё в порядок Лизы беспокоят Костю повышенной шумностью.       — Не могла бы ты потише? — шипит он, выглядывая из-за массивного кресла, поблескивающего кожей в свете луны.       — Не мог бы ты заткнуться? — ехидничает она и продолжает поиски и уборку за ним, но вопреки характеру неповиноваться и острить нарочитой злобой, все предпринятые действия делает словно на подушках — тихо и незаметно.       У Лизы першит в горле, ломит спину и пальцы рук отдают неприятной сухостью и прилипшей пылью от древесного антиквариата, но молча, всё ещё по-прежнему, она усердно копошится на полке среди стопки бумаг. Молчат они оба. Молчат так долго, что в кабинете селится внезапно влетевшая в раскрытое окно неловкость.       — Я буду искать на полках с книгами, ты обшарь все безделушки в серванте, — командным голосом говорит она, чтобы сказать хоть что-то. Унизить друга брата властвующими нотами в голосе и остаться безнаказанной, учитывая положение.       Костя отправляет вслед её словам напыщенный взгляд и не мирится с указанием: хочет либо возразить, либо поставить на место недоразумение с чёрными волосами и характером знойной дьяволицы.       Он подчиняется нехотя, но нарочито оборачивается назад с остервенелым взглядом, надеясь заставить обернуться её и взглянуть на то, что она сотворила своим любвеобилием к власти.       Лиза отвёрнута и вся во внимании бесконечной горизонтальной стопки книг с пёстрыми, выгравированными позолотой названиями на бархатных обложках. Пафос в деталях. Она проводит запыленной рукой по корешкам и бурчит с понимающим взглядом, — знает, что к чему — но поджимает губы в недовольстве и сосредотачивается на всём, что позволяет обзор, лишь бы не повернуться назад с интересом в вопросе: «На что это он так уставился?»       Молчание застаёт их в поисках, но гнетёт положение: даже вопрос о существовании зелёных человечков не показался бы таким глупым в этой обстановке.       — Костя, — выдыхает и держит интригу в паузе, — а почему именно «Цыпа»?       Ответ на этот вопрос она где-то слышала от брата, но запомнить такой нелепый факт биографии неинтересующего её человека она не удосужилась.       — У меня фамилия Цыплаков, — незамедлительно, точно на автомате выдаёт он и усмехается.       — То есть у всех девушки называют парней котиками и солнышками, а тебя девушки называют цыплёнком?       — Никто меня так не называет.       — Может потому что у тебя не было девушки?       — И чё?       Пауза молчания застревает посреди комнаты и затягивает все звуки в себя, что единственное ощутимое слухом — стрекотание сверчка за окном. Свидетельство неловкости.       — Так ты ещё девственник, — иронично, смягчая тон, протягивает она и выглядывает из-за дверцы книжного шкафа.       Ей вовсе плевать на интимную жизнь друга брата — по-другому для себя она его обозначить не могла — на его застенчивость в её присутствии, неумелые попытки подкатить свои яйца, выучить французский и заставить думать, что перед ней самый настоящий мачо во плоти, да, в общем, ей было плевать на него. Она думает, что этот мелочный кусок личности ей не пригодится. Не больше материала для книги. Всего лишь персонаж под псевдонимом.       Лиза усмехается себе: такой удачный шанс застать гопника в неловком положении и привести его в смущение она упустить не могла. И потешным ей казалось даже не уличение парня в псевдофактах (верить, что Цыплаков девственник, а не человек, настроенный на серьёзные отношения, не хотелось), а то, что он не может ей возразить или опровергнуть, ссылаясь на занятость в поисках броши и обетом хранить тишину в стенах комнаты, избегая попасться с поличным.       Развеивая остатки мыслей о преуспешном унижении личности с никогда не падающим духом, девушка зарывается в мысли о быстром выполнении дела, получения материала для книги и скорейшем написании новой главы с пометкой «основано на реальных событиях».       Лиза выпрямляется в долю секунды с ошеломленно скорченной мимикой лица и застывшими в панике глазами, когда пятой точкой она буквально чувствует неприятности, нажившие минутой ранее. Чужие пальцы останавливаются на оголённом копчике и со скоростью миллиметра в миллисекунду устремляются всё ниже. Волосы над левым плечом покачиваются в безобразном такте от неизвестного источника воздуха, и Лиза, когда слышит дьявольски соблазнительный баритон над ухом, рассыпается моралью и амбициями, осколками оседая под его ногами.       — Ты хочешь это исправить?