not today

Юнги мерзнет вообще всегда: осенью мерзнет, весной мерзнет, даже летом передергивает от легкого сквозняка, а зима — это жопа полная. Особенно, когда без теплой куртки и в кедах. Особенно, когда один в квартире. Особенно, когда один в о о б щ е. Утром каждым, просыпаясь, остается только кутаться в три одеяла — вылезать не хочется. Идти на работу — тоже не хочется. Не хочется совсем ничего. А тепло нужно сильно. Юнги живет один, но Чимин, правда, захаживает раз в неделю, смотрит — сдох или нет, еду приносит, болтает о чем-то своем — Юнги не слушает. Хосок заглядывает с Сокджином иногда, но от них тошно только, потому что сладкая парочка: кормят там друг друга, сюсюкаются слащаво, и в тепле не нуждаются совсем. А Юнги нужно, Юнги бесит это все нереально, хоть из окна выбрасывайся. Он бы спрыгнул, с радостью, хоть сейчас, терять нечего все равно. Но не изменится же ничего, поэтому бессмысленно, пустая трата нервов и сил. У Юнги немного сердце не бьется и небольшая дыра в груди. Юнги одиноко и тихо до настойчивого звона в ушах, и депрессия, определенно, зимняя, но кажется, что пожизненная. Хоть Чимина уже давайте, он развлекал трындением своим: про учебу, про Тэхена, который с одного потока и странный какой-то, про сложный заваленный тест по английскому, про Намджуна, который на курс старше и, кажется, на целую ступень развития выше. Юнги не слушал, но помнит почему-то все. И вообще, как бы нахер надо, но мозг есть чем занять — уже хорошо. Уже не хочется выйти на улицу в одной футболке и сдохнуть от переохлаждения, но заламывать пальцы, вливать в себя литрами горячий кофе и писать агрессивно-депрессивную лирику — хочется. Он ведь тоже человек, в самом деле. Не с морально-этической точки зрения, но с биологической — полноценный. Ну и что, что сердце не бьется, что дырка в груди эфемерная. Ну страдает из-за пустяков часто, ну асоциальный — не мертвый пока, и ладно. Зимой Юнги ощущает себя откровенно дерьмово всегда, и даже Чимин с едой не спасает. Ничего вообще не спасает. У него пару обогревателей под боком и, кажется, иней на пальцах и ресницах. Он не уверен, что зиму эту переживет — шансы всегда пятьдесят на пятьдесят. Чимин борется за него всеми силами, даже как-то обогреватель еще один притаскивает — заботится, потому что скучно будет, если любимый-хен-на-которого-можно-вываливать-все-проблемы в своей собственной квартире замерзнет насмерть. Юнги плохо от одной мысли, что все-таки переживет — надоело вот так. Чимин выталкивает его на улицу насильно, и эй, как бы холодно пиздец, видишь — зубами стучу, но Чимину похер вообще, что там у Юнги стучит. У Чимина слишком дохера рыжие волосы и оптимизма на весь Сеул хватит, а, может, и на Корею тоже. Чимин тащит за собой резво — Юнги только ногами перебирать успевает и материться, говорит: — Тебе прогуляться надо. Объясняет: — Бледный пиздец, смотреть страшно, — и дальше тянет. В парк, наверное, потому что место самое любимое. Юнги как бы холодно тут: куртка, кеды, зубы стучат, а Чимин не замечает, ему не интересно, у него хен, который дома сидит целыми днями — заботиться надо чисто на инстинкте. Юнги хотел бы, чтобы не заботился. Чимин смотрит на время, осекается посреди предложения, и судорожно хватается за телефон. Звонит кому-то очень долго. А Юнги кажется, что он сейчас посреди дороги ляжет, чтобы машина задавила. Потому что х о л о д н о. От Чимина холодно тоже. А потом на горизонте маячит что-то очень длинное: то ли шпала, то ли дерево, с дебильными выбелеными волосами, а Чимин машет приветливо так, улыбается неискренне. Юнги его знает давно, и видит, когда переигрывает. Чимин говорит с таким же тоном, как и улыбается: — Это Намджун. Добавляет: — Он погуляет с тобой, — ухмыляется так злорадно, что врезать хочется по вот этому ебалу, и не дождавшись ответа упархивает в другую сторону — на свидание, скорей всего, на свидание с девушкой, которая не сидит дома и не страдает от холода — Юнги завидует даже. И сказать вслед удаляющейся спине ничего не может — не услышит же все равно. Намджун не говорит ничего. То есть совсем. Даже имени не спрашивает. А просто берёт за руку и ведет медленно дальше. Все маты из головы Юнги пропадают с громким хлопком, оставляя за собой вакуум. Рука Намджуна большая и теплая. Теплая не так, как обычно, а как Юнги надо: чтобы прямо в сердце, иней на пальцах и ресницах топило, чтобы лучше куртки и обуви нормальной. Улыбка у Намджуна теплая тоже, приятная, с ямочками. Выбираться и руку отпускать не хочется совсем. Юнги, правда, ради профилактики, чтобы не расслабляться, чертыхается вяло, но Намджуну все равно, как и Чимину, только по-другому. Намджун держит крепко, и этого сердце почему-то начинает биться. Сразу быстро, о ребра, которые уже забыли, что мышца внутри какая-то есть. Потому что, наконец, т е п л о. Намджун сам весь такой большой и теплый, как плюшевый мишка. И Юнги хочет его себе. Насовсем. А потом вспоминает, что для насовсем надо имя знать хотя бы. — Меня Юнги зовут. — Я знаю, — и руку сжимает крепче. Пережить еще месяц хочется теперь очень.