not today

Намджун знает, где Юнги пропадает все время. Вообще он немного о нем знает. Знает, куда сбегает, и имя только. Достаточно. Но место и правда тихое, укрывающее от мира. Здание заброшенное, непригодное для использования где-то лет десять назад. Тут школа была или клуб какой-то, может быть - неважно. Важно, что как будто из другого измерения. И звезды ночью не такие. Намджун знает, что Юнги учится в университете, знает, что Юнги шепелявит немного, знает, что любит сидеть на крыше и смотреть в небо, потому что познакомились они именно так. Намджун не знает, что у Юнги есть еще метро. У него там андеграундная компания и тусклый неоновый свет, грязный такой, желтоватый. И агрессивные слова, отскакивающие от зубов в бешеном ритме. А потом совершенная пустота везде. Противоположная. Юнги пустоту терпеть не может, потому что даже блевать нечем. Просто н и ч е г о. И от этого тухло так, противно, в животе скручивает. У Юнги друзей дохера и больше, настоящих — нет вообще. И ему вроде бы и надо что-то такое, чтобы постоянно, удобно, и всегда. Но вроде и нет, потому что сам справится, не маленький уже. Переживет. А может и нет, кто знает. Юнги, например, не знает, и знать не хочет. У него совершенно ничего в глазах не отражается, и ничем не дышит — пылью только. У него вопрос поперек жизни «в чем смысл?» и мышление как у безнадежного подростка-самоубийцы. Сложно с тишиной и непонятно, где он так налажал, что приходится отдуваться. А потом появляется Намджун и все как-то по-детски упрощается. Потому что Намджун улыбается радостно слишком и лезет обниматься. А Юнги обниматься не любит. И вообще тактильные контакты. А если обнимается, то с Чимином только, потому что обниматься с Чимином — это как мишку тискать — мягко и тепло. С Тэхеном если и обниматься, то странно и неудобно вообще, с Джином сухо и, как будто через силу — вынуждено, а Хосок не может на месте устоять ни минуты, так что не вариант. А обниматься с Намджуном это какой-то пиздец. Потому что Намджун протесты не слушает - он тупой, как пробка, в этом плане - и чужие желания не учитывает, а просто берет и о б н и м а е т. Нагло вторгается в личное пространство своей яркой улыбкой и ямочками на щеках. Иногда до хруста костей, когда чувствуешь, как позвоночник ломается к херам, а иногда так, как будто Юнги стеклянный, или пушинка, или что-то в этом роде — хрупкое и тонкое. Намджун обнимает, когда Юнги нуждается. Всегда. Когда он заканчивается, исчерпывает себя, и хочется упасть драматично и эффектно, с нотками цинизма на лице, с крыши той самой заброшки — Намджун приходит, обнимает со спины мягко, и Юнги начинается снова, по хрен знает какому-то кругу, но начинается. Опять. По другому просто не может. А Намджун тоже не может. Смотреть на такого Юнги — не может. И как бы ему должно плевать, что с этим Юнги не так — он же какой-то левый чувак с улицы, даже не родственник, даже не друг, а просто кто-то непонятный и мутный. Намджун и не знает почти ничего. А вдруг наркодилер или сектант, втянет еще во что-то. Опасно. Но Намджуну не плевать почему-то, он защищать хочет, обнимать хочет, и поцеловать тоже очень. Они стоят на крыше под темным небом. Юнги кажется иногда, что небо у него в душе, такое же, черное, усыпаное звездами и далекое. Намджуну кажется, что да, так и есть. Поэтому не надо. Поэтому хочется ближе. Обнять хочется, притянуть к себе, но у Юнги чувство собственного достоинства и гордыня, Юнги просто так не обнимается. — Да ты заебал грабли распускать, — Юнги шипит и рявкает чисто по привычке. Юнги с отчаянием каким-то в глазах руку намджунову откидывает, смотрит из-под челки агрессивно, а потом шепчет: — Уберись, — надломлено шепчет, тихо. У Намджуна сразу прилив болезненной нежности, и хочется только обнять и не отпускать вообще, а еще целовать до отупления, но это потом и не сейчас. Он шепчет в ответ: — Ой, завали, — и пристраивается сзади, упираясь подбородком в макушку. Удобно, привычно, единственное, что как всегда, постоянное до жути. Юнги сцепляет пальцы с намджуновыми, и у того такое облегчение на лице, мол, все окей, чувак, просто не отпускай руку, останься. И Юнги слушает и остается. У него теперь небо в душе не далекое, а близкое, прямо под боком.