not today

Максимум то, что может приготовить Юнги — омлет. Максимум то, что может приготовить Намджун — порезанные пальцы и обожженные руки. Но поваром стать стремится рьяно, Юнги одобряет, но только тогда, когда не на нем экспериментируют. Признает, правда, что стейк с кровью действительно вкусный, но еще б не с человечьей. С человечьей он что-то не хочет, не комильфо. Намджун посещал курсы разные, видео в интернете смотрел, но руки из задницы это с рождения, и может, если и готовит вкусно там, то режется, царапается каждый раз. И ломает что-то в обязательном порядке. Поэтому лучше юнгин хреновенький, прохудившийся омлет, чем раненый Намджун. Юнги хотел бы не тратить часть зарплаты на медикаменты и пластыри, и глаз до глаз бережет физическое состояние Намджуна и свое моральное вместе. Но иногда может не уследить. Намджун, как ребенок маленький, ей богу. И если у Юнги в детстве брата младшего не было, то сейчас судьба решила подкинуть ему свинью. Огромную такую свинью, на горячо любимого Намджуна, почему-то, похожую. Когда Юнги не контролирует его, то случается какой-то пиздец, квартирных масштабов обязательно. Он, конечно, понимает: стремление к мечте и все такое, но боже мой. Разве нельзя на жопе ровно посидеть и заняться чем-нибудь другим. Но нет, Намджун же упрямый очень. Он хочет пироги в фартуке в цветочек готовить (Юнги думал и надеялся, что это только привилегия Джина) и рассказывать какой сегодня чудный день, даже если грохочет гром и в окна дождь ебашит, чуть ли не сносит с петель. Юнги переживает все это стоически, не жалуется почти ни на что, кроме изредка ноющего желудка. А потом Намджун приносит что-то уж совсем невразумительное, и Юнги страшно остановиться, потому что есть вот это он отказывается. Когда Юнги протест свой выражает (в довольно грубой манере, по-другому просто не может — не научили), очень жалеет, что вообще открыл рот и жрал бы, лучше молча, честное слово. Потому что Намджун сгорбливается, расстраивается и тащится со своим нечто обратно на кухню. Молодец, блять Мин Юнги. Добился своего, блять, Мин Юнги. Теперь Намджун не то, что готовить — даже разговаривать с ним будет вряд ли. И все остальные тоже не захотят. Потому что обидеть Намджуна, как обидеть Чимина — смертный грех, сожгут, сожрут, и на семь кругов ада отправят, не жалея. Юнги бежит извиняться настолько быстро, что ударяется ногой о тумбочку. Намджун на кухне сидит грустно, подперев рукой подбородок и нечто свое ковыряет незаинтерисованно. Юнги сердце щимит от картины такой и хочется обнять ужасно, компанию составить, только чтобы не грустил больше и выражение лица такое не делал. В Юнги просыпается романтик и совесть тоже, поэтому он опускается на стул с Намджуном рядом, берет еще одну ложку, а когда он виду не подает, что заметил — целует в щеку, невинно и по-детски, но искренне слишком. Даже страшно от самого себя стало на мгновение, но это проходит быстро. У Намджуна руки из задницы, но талант есть, и нечто оказывается пирогом и на удивление съедобным — у Юнги даже живот не болит почти. Но позволять ему на кухне готовить, ножами резать, зажигать огонь — себе дороже и зарплаты больше уходит. Не в этой жизни, и не добровольно точно.