Сёстры

      «Проклятые Сёстры!       Вы притворяетесь невинными страдалицами, слабыми и истерзанными. Притворяетесь нежными, робкими, беззащитными… Обманщицы! В каждой из вас скрыта безумная кровопийца. Вы жаждете Цвета — но не умеете любить и благодарить. Ненасытные! Вам ведомо только одно чувство — голод. Чтобы насытиться, вы готовы высосать весь Цвет из этого мира. Ради безумной мечты о лучшей жизни вы готовы убить Того, кто дал вам жизнь.       Мы начинаем дознание. Если окажется, что эта Сестра виновна, мы безжалостно избавимся от неё. Она будет разорвана и забыта».       От гнева Братьев дрожал Промежуток. Дрожал под ногами холодный камень, и дрожали своды у Имы над головой. Она плакала — тихими слезами. Она ждала — смиренно и кротко.       Она знала: её час придёт — час, когда поднимется из Бездны Дракон и раскроет свою клыкастую пасть. Она знала: он проглотит её, разорвёт, растерзает. Знала — ведь не для этого разве она была рождена?..       Стальной грохот становился всё ближе и ближе. Гремело в холодных пустых коридорах страшное-страшное эхо.       Она не станет просить, умолять — не стает. Она всегда знала: она рождена лишь затем, чтобы всю их вину принять на себя. Чтобы спасти их, прекрасных и смелых, способных сотворить такую жизнь, какую она никогда не создаст… Нет-нет. Её жизнь — для смерти. Для одного-единственного мига.       И когда этот миг настал, когда Братья явились, она подняла на них воспалённые от слёз глаза. Она смотрела на них, как виновная, и Жонглёр, глядя на неё в ответ, тихо произнёс:       — Значит, таков он — Дракон из Бездны.       Лезвие маятника с тихим шелестом рассекло воздух над ними.       До Имы донеслось громогласное «Виновна!»       Она не успела понять, кто именно коснулся её: она зажмурилась, чтобы не видеть, а затем почувствовала холодную сталь меж своих бёдер. Она стиснула зубы, она застонала, когда острый штык вошёл в её лоно. Он двинулся дальше, впиваясь ей в плоть, терзая её изнутри, и Лазурь — чистая и яркая — заиграла в её разорванных венах.       Има и представить себе не могла, что боли может быть столько. Столько Цвета она не ощущала ещё ни разу. Но этот Цвет пьянил, этот Цвет был её. Он мягко ласкал ей виски, он обжигал холодом кожу и искрился под веками. Он наполнял всё её нутро неистовой, нестерпимой болью, такой откровенной и настоящей, какую могут познать лишь порождённые ею.       Лазурь говорила с ней, и Има засыпала под её тихий шёпот.       Штык прошил её насквозь и вышел через горло. И она замерла, застыли её глаза. Остановился маятник над нею, и Братья смотрели, как она исчезает и, тая в воздухе, остаётся на камнях редкими каплями Цвета.