Визиты

Она любила тьму: тьма не давила так больно на ее восприимчивые глаза. Она любила тишину: тишина не отскакивала колющим отзвуком по ее коже. Она любила покой: покой позволял точно знать, когда грядут перемены, отдававшиеся дрожью в кончиках ее чувствительных пальцев. Она любила есть — еда теплым грузом оседала у нее в брюхе, и так она чувствовала, что жива, и разбухла, и в силе, и когда в утробе ее что-то было, она точно знала, что то принадлежит ей, и оно в целости и сохранности. А затем пришел Он. Он пообещал ей много еды, защиту и конец всем этим шумным ярким опасностям, что мерцали и дергали со всех сторон света, заставляли ныть от боли кончики ее пальцев… и чувства ее стали обманчивы. Говорил Он мягко, света с собой не имел, тяжелое брюхо ее трогал нежно — и дал ей много пищи, в обеих ладонях поднося прямо к ее жвалам. И она доверилась Ему, когда ей не следовало бы… Она помогла Ему с темнотой — ведь та была ей подругой — и выдохнула с облегчением, ощутив на своих уязвимых глазах благословенную тень. Она забрела дальше, чем за многие столетья до этого, убаюканная темнотой, своим другом, — и вот они добрались до источников самого мучительного в мире света. И Он заслонил ее и убрал этот свет, а затем дал ей много сияющих маленьких камешков, и она поглотила их своей темной утробой. И чувствовала себя такой жирной, и такой благодарной, и такой тяжелой, как огромный валун. Но когда она собралась в путь обратно и была так счастлива, что наконец-то может вернуться домой, Он последовал за ней… и в руках Его было что-то, несущее боль. Не еда, теплая и тяжелая, как Он обещал, не покой, и не защищенность, и не благословенная тишина. А три страшных боли. Они жгли ее чувствительные глаза, вонзались в ее нежное брюхо, и она в ужасе стрекотала и пыталась их поглотить, укрыть пеленой своей утробы, где все возвращается в благость и тьму. И теперь Он сражался с ней, громко, острыми злыми углами, и она стонала от горя, и брюхо ее переполнилось и захватывало Его, и окутывало Его, пытаясь вернуть мир и тьму — это было все, в чем нуждалась она, — но гром Его не смолкал, вонзаясь ей в голову, ослепляя ее этим звуком, и она вся сжималась и уползала назад, а потом был еще свет, и огонь, и все было больно, и брюхо ее так болело… Так Унголиант бежала из мест, что были ей домом, и поклялась с тех пор доверять лишь тому, что придет из темной утробы ее. И потому наплодила еще много подобных себе, и питалась лишь тьмой, и искала лишь тишины, и ткала, и ткала, пока крики Его не перестали причинять боли, а предательство Его больше не отравляло ее тихий мир. И больше не слушала никого, кто пришел бы из яркого «извне», что бы они ни предлагали и в скольких руках бы даров ни несли.