Дарт Мол: Путь к власти

      На секунду Далин показалось, что ее утомленный мозг сгенерировал стойкую зрительную галлюцинацию.       «Нет! Этого не может быть!»       Она бросила дымящийся окурок в бокал и на неверных ногах двинулась вперед. И пусть ее глаза были неплохо приспособлены к темноте, с каждой секундой они были необходимы ей все меньше: вместо них ее направляла воспрянувшая от скорбного транса душа.       Она вытянула руки и уперлась ими в твердую, горячую, живую структуру.       - Мол? Это ты?       - Да.       Короткий ответ, произнесенный тихим голосом с характерным змейским шипением и вкрадчивой интонацией, звучал для королевы приятнее, чем самая мелодичная и чувственная сенсорика. Как она страдала все эти дни, сперва сходя с ума от неизвестности, а после разрушительно горюя в осознании того, что больше его ей не услышать. Но, вот, Мол здесь – он жив и он вернулся!        Далин бросилась к ситху и прижалась к нему всем телом, беззвучно плача от радости.       - Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда… больше никогда…       Его неподвижность удивляла. Он должен был обнять ее в ответ и, если не поцеловать - чего так сильно им хотелось, но так и не случилось сделать, - то хотя бы сказать что-то, что обычно говорят после долгой разлуки люди, которые любят друг друга. А Мол ее любил, она была готова поклясться в этом. Но он молчал.       - Что с тобой? – влажные глаза Далин бессистемно блуждали по лицу, скрытому под капюшоном, и фигуре ситха, облеченной, как обычно, в тряпки из зейд-ткани. Он продолжал стоять, как черный обелиск, ничего не говоря, не делая и, как будто, даже не дыша. Тогда Далин сняла капюшон и слезы без предупреждения вновь пробрались к ее векам.       Его лицо было все тем же, и одновременно в нем произошли разительные перемены. Такие, что королева больше не находила в стоящем перед ней парне того, с которым была готова разделить жизнь.       Глаза.       Они потухли. Из яростных оранжевых солнц они превратились в две блеклые точки, не отражающие ни жизни, ни стремления; в них не горело того огня, что повергал в трепет врагов и придавал Молу неотразимой опасности. Они были пусты и безжизненны. Словно кто-то вынул из него душу.       - Может, пойдем в комнату и продолжим на том, где остановились? – аккуратно спросила Далин. В ней теплилась надежда, что сейчас его ужасные глаза, которые она любила и которых ей так не хватало, вспыхнут вновь, и ситх, подхватив ее на руки отнесет ее на свое ложе. Но она ошиблась.       - Забудь об этом.       - То есть как?       - Забудь, - повторил он, и эти слова рассекли грудь королевы, смертельно ранив ее в самое сердце.       - Мол, я не понимаю.       - Почему ты все еще здесь? – его голос звучал глухо и чуждо, словно доносился из недр мавзолея.       - Я искала тебя.       - Зачем?       - Потому, что я тебя… - она запнулась; в горле встал тяжелый комок, который она сглотнула вместе с сакраментальным признанием, что, доселе думала, готова произнести. – … Ты мне нравишься. Очень сильно.       Мол долго молчал, высверливая глаза Далин своими, и каждая секунда тишины приносила ей мучения и вместе с тем надежду.       - Уходи.       - Но…       - Уходи и обо всем забудь.       Мол резко для высеченной из черного гранита бесчувственной статуи, развернулся и последовал в свои покои.       С каждым его шагом Далин все больше не находила себе места, остервенело перебирая в своем вскипающем мозгу причины такого поведения ситха. В конечном итоге смятение переродилось в гнев, и она, ощущая болезненный зуд, сосредоточившийся на кончике языка, крикнула, освобождаясь от терзающего ее слова.       - «Забыть»?! Ты предлагаешь просто сделать вид, что ничего не было? Ты свихнулся?! Я лизала твои сиськи, Мол! А ты щупал меня за… - слова оборвались; горечь и стыд, словно отвратительная липкая жижа медленно заволакивали душу и тело королевы. – И ты предлагаешь просто об этом забыть?!       - Да.       - МОЛ! СТОЙ!       Ситх сделал еще шаг, и в этот момент книжные полки взорвались скопищем книг, со свистом разлетевшихся в разные стороны, а сами стеллажи тяжело и гулко обрушились на пол.       - Уходи, - повторил он в третий раз, - ты свободна, - и даже не оглянувшись, продолжил движение.       Он скрылся за дверью. Послышался стук срабатывания магнитной щеколды.       Мол отпустил ее? Отправил домой? Но как так?! Неужели она больше не нужна ему? Нет! Здесь что-то другое.       Далин еще долго стояла в темноте, обдумывая случившееся, но сколько бы теорий неожиданных и очень горьких перемен, произошедших в ситхе, она не строила, все они сводились к одному.       - Ты пожалеешь об этом… - прошипела королева, плюясь пеной, скопившейся у ее стиснутых зубов. Но не Молу была адресована ее угроза.

***

      Он запер дверь, разделся и лег в постель. Угнетение, которое он испытывал, находясь рядом с Далин, постепенно схлынуло, и только теперь он смог выдохнуть. Наверное, скоро она будет далеко, и тогда его мучения закончатся, хотя бы на время. Но стоило ли ожидать, что она внемлет его словам, догадается об опасности, грозящей ей, и скроется подобру-поздорову.       Нет. Он все еще чувствовал ее. Сейчас она в своей каморке лежит на мешке, свернувшись в клубок и уткнувшись носом в стену, и ее спина аритмично вздрагивает от всхлипов.       Она плачет. Считает, что все беды мира обрушились на нее, но она не знает, что пережил он и что ему еще предстоит пережить, если она не покинет эту планету.       Мол пошел наперекор воле учителя впервые в своей новой жизни, однако в этот раз ценой непослушания будет окончательная и бесповоротная смерть. И он готов отдаться ей, если его жертва позволит Далин выжить.       Ситх зажмурился, его челюсть захрустела, а костяшки на руках сжались до скрипа. Он жаждал завыть от сжигающих его душу боли и ярости, но лишь немой стон вырвался из его перекошенного рта, а те эмоции, что он стремился выпустить на волю, так и остались в недрах души; они закапсулировались в сверхплотный истязающий сгусток и упали на ее дно, чтобы и дальше продолжать сжирать его. Он не хотел, чтобы Далин услышала его страдальческий рев и обо всем догадалась. Так будет лучше. Теперь он будет носить чувства в себе, как безумные самоубийцы носят в кармане кусок урановой руды, доводя себя до мучительной и долгой смерти. Так и его привязанность очень скоро убьет его окончательно, и вся надежда Мола была на то, что это произойдет раньше, чем он увидит, как умирает королева. Поэтому она должна, обязана бежать отсюда как можно быстрее!       Пока шесть дней он лежал в шизофреническом делирии, были моменты, когда он забывал о ней. И то были моменты спокойствия. Когда же память возвращалась к нему, вся его душа, все внутренности оказывались во власти панического страха. Балансируя на грани жизни и смерти, в горячечном бреду он видел Сидиуса, являвшегося ему с того света в обличии призрака в темных одеждах, окруженного ярким ореолом белого света. Он что-то говорил, но слов Мол не разбирал. Да и будучи не в себе, не мог ручаться, что слова эти были адресован именно ему, поскольку кроме учителя в его туманное, вязкое, лишенное запахов, ощущений и почти лишенное звуков чистилище нередко проскальзывали иные духи со сложенными за спиной металлическими крылами и серебряными ликами. И, однажды, в непроглядной темени и непроницаемой тиши, Мол ощутил свое тело, как ощущал его во время своего последнего боя. Затем вернулись запахи, вкус, разум просветлел, а вместе с этим прекратился звон, который Мол привык воспринимать как данность и который со временем стал ему казаться загробным пением. Когда он понял, что все это время находился не в аду (во что он уверовал к исходу своего путешествия за гранью реальности) и не на границе миров вечных мук и вечного наслаждения, а в изолированной больничной палате, пришло и понимание другого: его философское переосмысление жизни и смерти, воображаемые планы и сущности – не более, чем плоды затуманенного наркозом сознания.       Когда его мышцы окрепли, он попытался встать с койки, но, лишь его босая ступня коснулась ледяного пола, ее тут же свело судорогой. Он упал. Приборы вокруг, к которым он был подключен, неистово заголосили, тут же в палате оказались многочисленные санитары в сопровождении дроидов, но покуда его не скрутили и не обвили его, инстинктивно рьяно сопротивляющееся тело, путами смирительной рубашки, он успел пусть мельком, но рассмотреть мониторы аппаратов, диаграммы и цифро-буквенные данные, изображенные на них.       Ему вырастили новое сердце.       Прежде, чем быть уложенным обратно в постель, он вырубил одного санитара. Неплохо для человека, лишившегося сил и все еще частично пребывающего в фантасмагории. Такой вывод он сделал позже, когда вновь оказался один и в полном мраке. Он не пытался снять оковы, ему достаточно было просто вертеть головой, чтобы получать информацию о внешней среде.       Сон не шел к нему, и сперва он был обрадован этим. Как и тем, что ему был дан второй шанс. Но затем пришло понимание того, какой ценой он мог быть ему предоставлен, и тогда Мол начал сожалеть, что медикаменты, поддерживающие его пребывание в царстве психоделических грез, больше не действуют.       Опять он вспомнил о Далин, и его тело, отзываясь судорожной реакцией на это имя и связанный с ним образ, остервенело забилось в смирительной рубашке, но было не в силах преодолеть ее крепкие оковы.       - …Ты изыскивал в ней собственную силу, потому что хотел верить, что она может ее дать, - услышал он сквозь дрему, одолевшую его без предупреждения, - а в результате столкнулся с собственной слабостью и сдался ей без боя. Допускаю, что даже в свете случившегося ты можешь попытаться спрятать ее или сбежать вместе с ней, тем более что подобные мысли уже посещали тебя ранее…       Мол почувствовал саднящую боль в груди: его старое и новое сердца, не найдя общего ритма, хаотично забились, заставляя кровяное давление нарастать, и головная боль быстро привела его в чувства.       - О, да, мне кое-что известно о твоих, теперь, полагаю, былых помыслах в отношении верховной жрицы Бандо Гора, - Сидиус усмехнулся, и Мол был готов поклясться, что это он сейчас посылает в его мысли образ сектантки, заставляя испытывать угрызения. - Но не обманывай себя. Какие бы восторженные суждения не провоцировали в твоем разуме обольстительные чары твоей новой избранницы, ты не настолько ею дорожишь, чтобы отказываться от власти. Сейчас ты упрямишься и считаешь, что выживший из ума гнусный старикашка вещает о том, чего сам знать не может. И, конечно же, твои чувства настолько сильны, что никто, а уж он-то тем более, не в силах тебя понять. Ты ошибаешься. Просто подумай об этом. Подумай усердно, и ты придешь к выводу, что я прав.       - Нет! – простонал Мол, однако ослабленные связки не могли передать всех эмоциональных красок, коими он в своем разуме наделял свой протестующий вой. «Не дождешься, старик!»       - О возможных негативных для тебя последствиях того инцидента, что мы имели несчастье пережить, - продолжал Сидиус , - можешь не беспокоиться: их не будет. Я скажу тебе лишь то, что надеюсь, у тебя самого достанет воли сказать тому, кто дожидается тебя дома: «забудем об этом».       Привязанности делают нас слабыми, - заключил он. - Надеюсь, ты понял это, ибо второй раз я объяснять не стану. И чтобы тебе легче было смириться, ты сам, лично покончишь с нею.       Мол остановил беспорядочное вращение глазных яблок и вперился в учителя, как умалишенный.       - Скоро, мой ученик, - он ласково сжал плечо Мола, - уже очень скоро. А пока морально подготовь себя к неизбежному.       «Как бы ты не старался, она умрет. Или умрете вы оба».       Он приходил еще несколько раз, и пока Мол был под влиянием анестетиков, он озвучивал – нет! – вдалбливал ему эту мысль. И в конечном итоге Мол сдался.       Сейчас он лежал в своей постели совершенно здоровый; он прижимал к груди кулак, ощущая отдачу двух исправно бьющихся сердец, и не знал: действительно ли жизнь, дарованная ему Сидиусом – наказание, пытка, сущность которой сквозь боль и страдание самостоятельно лишить себя наиболее дорогого, смыслообразующего фактора, и тем самым проститься с душой? Или это и впрямь второй шанс ступить на дорогу владыки-ситха? Что, если он прав и иллюзия глубины тех чувств, которые Мол испытывал к королеве – всего лишь поверхностная рябь? Откуда ему знать? Быть может, покончив с ней, он вскоре оправится, станет достаточно черств, и тогда уже ничто не свернет его с пути к власти?       И все равно, он не желал быть предателем. Ведь именно им он и станет, если не перестанет тешить королеву ложными надеждами, меж тем зная, что вскоре придется ее ликвидировать. Уж лучше прекратить сейчас, пока все не зашло слишком далеко. И лучше умереть, сражаясь с ее гвардейцами, чем самому пронзить ее мечом.       С тем, что Сидиус ошибся на его счет, что чувства к Далин значат для него не меньше, но гораздо больше, чем даже обладание темной стороной, Мол ясно понял, что сопротивляться старику бесполезно, и что есть только один путь избавить от его давления раз и навсегда себя и спасти Далин.

***

      Мол спрыгнул с постели и стремительно направился к выходу, но лишь открыв дверь, увидел на пороге королеву. Ее воспаленные глаза мерцали золотом и отражали голубые полосы света, бьющего из-под жалюзи.       - Я пришла поговорить, - бросила она и, задев его плечом, прошла к постели.       Села. Мол опустился напротив.       - Ты слабак и долбаный трус, - заявила девушка, буравя его своим безжалостным взглядом. – Это все твой учитель. Это он настроил тебя против меня, и, клянусь, когда-нибудь я прикончу этого мудака!       Глаза Мола осветились, и королева, заметив это, искренне обрадовалась, но вида не подала.       - В общих чертах я представляю, что происходило с тобой все эти дни, и я не жалела о своем выборе, ведь полагала, что потеряла дорогого мне человека. Но жалею сейчас и была бы рада отказаться от любви к такому жалкому мужчине, не способному бороться за то, что дорого ему. Но я не могу! Я не хочу знать тебя Мол! Каким ты стал. Поэтому избавь меня от пиздастраданий и сотри мне гребаную память.       Ситх окинул королеву ошалелым взором. Она не понимает, о чем говорит.       - Ты умрешь, если останешься, - прошептал он.       - Мне плевать! - Она гордо и совершенно естественно, без тени позерства, вскинула голову. – Если ты мертв, то и я больше не жива.       Он обрамил ее бледное, опухшее от слез, обуреваемое целым калейдоскопом эмоций, и оттого оказавшееся таким притягательным для него, лицо руками и, было приблизился, но ее ярое неприятие на уровне кожи оттолкнуло его.       - Я добрая королева, Мол. Считай, что это второй шанс. Не просри его.       Изъяснения королевы, прямолинейные, эмоциональные и грубые, но для него такие ценные и емкие, придали его душе легкости, вознесли над свинцовыми облаками его ограничившегося под действием страха и безысходности сознания, и показали, что выше них есть другие - легкие, пышные слои, озаренные золотистым свечением надежды. Мол от всей души хотел сказать «спасибо», и на этот раз его извечные спутники - фобии не стали ему мешать. Он потянулся к ее губам, чтобы их след отпечатался на его, как напоминание никогда больше не сдаваться, но она отстранилась.       - Давай. Не медли.        И он повел ладонью перед ее лицом. Глаза королевы закатились, тело обмякло и свалилось ему на руки. Она спала. И лишь когда Мол перенес Далин на смятый спальник, бережно расположив ее на колючей шерсти, он понял скрытый смысл сотворенного по сути им самим над собой по ее подаче действия.       Она хотела заставить его побыть в своей шкуре. Теперь это наказание было только его: он один знал, что произошло между ними; он и только он помнил те ощущения, мог делать горькие выводы и тяготился этой тайной. Далин, в свою очередь, принудила провести себя по наиболее легкому пути, и вместе с тем избрала самоотречение, чтобы предоставить ему возможность исправить ошибку.       И, что гораздо важнее, она была готова идти с ним до самого конца.