Ein Anderer Tag

Май - июнь 1945 Весной этот лес перестал быть надежным убежищем. Деревья вместо того, чтобы скрыть от чужого глаза маревом молодых листьев, словно в насмешку топорщились голыми черными сучьями. Солнце бледно высвечивало сквозь облака цвета застиранного белья. Бесцветная чахлая трава силилась и все никак не могла пробиться сквозь жидкую грязь, на которой отпечатывался каждый легкий след. Только на птиц все еще можно было положиться. Как обычно, забившись в кустарник, Бранка привычно ждала. Ждала, хотя давно уже стихло далекое лопотание пулемета. Ждала, пока гудели и буксовали грузовые машины. Значит, все-таки наши. Могла бы и догнать. Не усмешка - а так, губы резиново сгримасничали. Знать бы еще, кто теперь наши. И надолго ли они будут «нашими» для нее. Только когда слабо пискнула пичуга, распрямила спину. Отвела колючие ветки, исцарапавшие лицо. Патроны, может, остались. Или еще что. И тут же запоздало нервное. А далеко ведь забрались. В первый раз услышала так близко. С тех самых пор, как... Неожиданно вспомнилось, как тетя Петра любила повторять: "Не трогай лихо..." Но патроны были нужны. *** Уже начинало темнеть, когда она наконец отыскала место. Что-то там, между деревьями, у самой борозды, оставленной колесами. Толком и не разглядеть в тусклой предвечерней дымке. Шаг - другой - шлеп-шлеп. Ах ты, опять через носок залилось. Подошла, наклонилась над тем, что вначале приняла за скомканный, небрежно сброшенный кем-то камуфляжный плащ. Оружие, конечно же, забрали. Не одна она такая умная. Разве что по карманам. Руки скользили, пачкались в склизкой, еще теплой жиже. С брезгливым нетерпением. Один карман. Другой. Толкнула. Да переворачивайся же, тяжеленный какой. Нет, ничего. Какие-то тряпки и огрызки. Еще и книжка, сплошь заполненная невнятными каракулями. Смотри-ка, коротал, видно, вечер от перестрелки до перестрелки. Хмыкнула. Но разбухший от воды томик не отбросила. Тетя Петра, родненькая. "Хоть вокруг все огнем гори, но пусть у тебя рука не поднимется выбросить черствый хлеб или испортить книгу." Смешно. Все ведь уже давно сгорело, а рука, действительно, не поднималась выбросить. Нащупала сухое место на его одежде и рассеянно оттерла грязь и кровь с руки. Пальцы случайно о чужую щеку. Неожиданно по-юношески мягкая щетина. Скривилась. Руку отдернула. Но не удержалась - взглянула вскользь. Не каждый день теперь приходилось видеть мертвое лицо павшего врага. И навстречу вдруг из-под слипшихся ресниц - яркое серо-голубое. Черная потрескавшаяся расщелина рта. Стон не стон, а что-то звериное. Собака так во дворе скулила, когда в нее вот такие же раз стрельнули и оставили... Отшатнулась. Вот ведь. Сколько раз уже видела умирающих, а все-таки... Нет уж, нечего на меня таращиться. Патронов на тебя тратить не буду. И ножом тоже не стану. Сам уж как-нибудь справишься. Хотела уже отойти, отвернулась почти, а вслед. "Hilf..." И все булькает - пузырится черная жижа, течет по подбородку. Вот-вот захлебнется. Тут и ножа не надо. Надавить бы на грудь покрепче… *** Под всем тяжелым разбухшим камуфляжем - молодой совсем парень. Не больше двадцати. Легонький оказался. Щуплое - не тело - решето. Три сквозных в плечо и ногу. Правая кисть повисла. Два пальца почти на ниточке. А еще грудь... Ну вот и как тут? Белая кость. Что-то еще беловато-розовое. Красно-черное обожженное. Ну и как теперь? Это тебе не пинцетом занозу тащить. Хорошо, что самогон весь не использовали – с лета пылилась бутыль в землянке. *** Глаза еле-еле разлепила. Руки, одежда, лицо и волосы в липком засохшем. Полсуток, не меньше, ковырялась. Сама уже едва понимала, лечит или добивает. Чьи-то шаровары, портянки, рубашки - еще с осени остались - все-все ушло на обвязку-обтирку-обмотку. Руки дрожат. Фитилек гаснет-коптит. Солоноватый удушливый запах крови. Так и свалилась рядом - на всю эту кучу. Стирать теперь. Но это бы ладно. Главное, ради чего? Все равно ведь помрет. *** Каждое утро просыпалась и удивленно вслушивалась в хрипы и сипение. Еще жив. Еще дышит. Мальчишка. Почему-то так было легче. Думать, что он еще не успел. Что он не так уж и виноват. Не вслушиваться в мешанину обрывочно выхаркиваемых немецких слов. Так бы и заткнула чем-то рот. Но ведь захлебнется. Вообще не думать ни о чем кроме того, как его потом закапывать. *** "Wilhelm, kein mehr... Vorbei... " [Вильгельм, хватит... кончено...] "Mlč." [Ну хватит - чешский] Гусеницы танка по груди и ногам. Давит. Темно. Хруст плавящихся костей. Wie viel mehr ? [Сколько еще?] Ведь бесконечности не существует, а когда наступит конец – он совсем не боится. Ведь ада тоже нет. Ад остался там, в роще, среди чумазых мальчишек из фольксштурма и лязга автоматов. Его голова раскалывается, а по ребрам – гусеницы танка. И, несмотря на это, равнодушное мимолетное любопытство. Ведь в небытие не бывает горящих танков. А под горящим танком не появится вдруг откуда-то сверху мерцающий желтый круг света. И в этом свете не может быть незнакомого девичьего лица. *** Исконно-древнее: "Wasser, bitte ." [Воды, пожалуйста] Но мутный взгляд уже яснее. Уставился прямо, а не остекленело сквозь нее в пустоту и тени от огня печурки. " Nemužu uvěřit ." [Не могу поверить! - чешский] "Was ?" [Что?] Зрачки ширятся. Дыхание снова сбивается. "Wo bin ich? Was..." [Где я? Что...] "Drž hubu!" [Замолчи! - чешский] Подхватила привычно голову, кружку к губам. Но - с досады - слишком сильно наклонила. Закашлялся. Отвернулся. Пролилось мимо на одеяло. Ну ладно. Сам так сам. Мне жалко, что ли. Хоть захлебнись. Его рука задрожала, когда он потянулся за кружкой. Конечно, куда уж ему! "Ich lebe noch..."[Я все еще жив] Что звучало в его голосе? Удивление? Страх? Разочарование? "Nenechte se radují v předstihu." [Рано не радуйся - чешский] Смотрит нахмуренно. "Ich kann nicht verstehen." И вдруг почти чисто. "Ты говоришь по-русски?" Ворохнулось сердце. Значит, все-таки оттуда. С восточного фронта. Там и выучился русскому, больше неоткуда. Ах ты... немецкий недобиток. Непонятно, на кого больше злобы - на него или на себя саму. Что духу не хватило добить его там же, в роще. Даже после того, как видела, что сделали с Вацлавом... Глаз косит, один белок только и виден в лопнувших красных прожилках. Не человек больше. Зверь испуганный, издыхающий. *** На другой день очнулся и сразу - как вынырнул - в испарине, губы едва разлепил. "Bin ich im Gefängnis?” [Я в плену?] Она не знала, что ответить, и промолчала. Все равно он скоро опять провалится в сон. Так уже бывало не раз. Но немец все еще смотрел на нее и хмурился. "Bist du tschechische? Die Partisanin?" [Ты чешка? Из партизан?] «Zvědavost zabila kočku.» [Любопытство кошку сгубило - чешский] "Verstehest du mich oder?" [Ты меня понимаешь или нет?] Под вами столько времени проходить, и не тому научишься. Только тебе-то об этом знать нечего. Вздохнул. Закашлялся. Тяжело с надрывом. И не хотела ведь, но как подбросило. Поддержать голову. Кружку к губам. Привыкла за сколько-то дней. "Danke... sag mir... bitte... der Krieg... vorbei ist?" [Спасибо... скажи... война закончена?] Каждое слово раздельно, как ребенку или глухой. Что ж ты меня спрашиваешь? У генералов бы своих интересовался. Еще бы я что знала в этой норе... "Nikdo výhonky. Dávno." [Никто не стреляет. Давно - чешский] Как смотрит. Растерянно. Сердито. "Bitte, noch einmal. Ich kann dich nicht verstehen." [Пожалуйста, повтори. Я тебя не понимаю.] Был бы кто другой, даже жаль стало бы. Только жалеть разучилась. Забыла, что это такое за чувство. *** Ночью снова. "Aufhören! Aufhören, verdammt noch mal!.. Sie sind alle tot." [Прекратить огонь, черт бы вас побрал... они все мертвы] И кажется, что на весь лес разносится. Еще бы громче поорал – а-то ведь немцы и русские небось не слышат его брехни. Подойти бы и одеяло на голову. До дрожи. До воя и закушенного кулака хочется. Вкус крови постоянно был в ее рту. *** Несколько дней молчит. Только смотрит исподлобья. Не мальчишка, нет. Враг. Матерый зверь. А растрескавшиеся губы по-детски розовеют. И мелкие прыщики под чахлой щетиной. *** Бульон из муки и щавеля. Немец уже сам неумело держит ложку. Левой рукой. Расплескивает, морщится, но все тянется. И спокойно так. "Das Stroh brennt bei dem Ofen." [Солома загорелась возле печки] Подхватилась. Рванулась. Головой чуть потолок не пропахала. Весь пол ведь устлан сухими ветками и травой. Вспыхнет - не уймешь. "Wo? Sag mir! Warum schweigst du?" [Где? Говори! Чего молчишь?] С лежанки не то кашель, не то хрип. Обернулась. Губы растянуты в надменной – как ей показалось - гримасе. "Aber du verstehest Deutsch ziemlich gut." [А ты хорошо понимаешь по-немецки] Еще и смеется. Злость подхватила. И с размаху кружку у него из руки. Капли бульона попали на печурку. Зашипели. Немец скривился от боли, а глаз по-прежнему яркий и насмешливый. Промолчал. Даже не шевельнулся. И непонятно, кому больше насолила. Муки совсем мало осталось. Отдавай теперь этому свою порцию супа. "Nein... Es ist nicht..." [Нет... не надо] Ах, не будешь? Еще как будешь! Да кто тебя спрашивает. И без того кожа и кости. Даром с тобой провозилась, что ли? Не для того, чтобы теперь с голодухи помер. *** "Ну вот что. Дела твои schlecht. Видишь? Да ты не на руку свою гляди. Двух пальцев нет, но это еще так себе. Заживет наверняка. С ногой у тебя плохо. Видишь, колено пухнет? И в груди что – понятия не имею, я не доктор - туда даже не лезла. Бинтую и бинтую себе. Ту пулю, что в плече, я, правда, вытянула. Разворотила, правда, полруки тебе." Лег опять, глаза прикрыл. "Wie lange bist du hier?" [Сколько ты уже здесь?] Тебе-то что? "Wahrscheinlich, Deutschland hat kapituliert." [Может, Германия уже капитулировала] Наклонилась - плечо по новой перехватить - и вдруг чужие горячие пальцы удержали. Да чтоб тебя! "Du muss... deine Leute finden. Das kann nicht mehr langer dauern." [Тебе нужно отыскать своих. Все равно это долго не продолжится] Едва отцепила. Отметила хватку. Крепчает звереныш. Несколько дней назад пластом лежал. Вытащила пистолет. А вот это ты видел? Не на такую напал. Если что вздумаешь, смотри - он у меня всегда наготове. Только щекой дернул. "Kannst du wirklich schießen?" [Ты разве стрелять умеешь?] Проверить хочешь? Не сомневайся, с такого-то расстояния не промажу. Поморщился. Здоровой рукой отвел в сторону от лица. "Dummkopf... Was kann ich dich jetzt tun?" [Глупая... Что я тебе сейчас сделать могу?] Мне-то? Я за себя постоять умею. А вот что ты другим делал? Усмешка-гримаса - будто в ответ. "Egal. Du wirst mich nicht toten. Hast du schön vergessen? Du hast mich gerettet." [Неважно. Ты меня не убьешь. Ты разве уже забыла? Ты меня спасла] *** Губу закусил. В глазах слезы стоят. Но молчит. По-хорошему, что с ним возиться - бинт размачивать. Присох - так рвануть. Только подумала, а уже сорвалось. "Ein wenig Geduld." [Потерпи] Сказала и язык прикусила. Глаза вскинул. "Danke." Зубы стиснула. Повязку туже натянула. Не усмешка, не улыбка, а так мимолетное. Спокойный обыденный голос. "Mach dir keine Sorge. Ich verstehe dass du mich hasst." [Не беспокойся ты так. Я понимаю, как ты меня ненавидишь] Нет, не понимаешь. Ни в жизнь. Вас же ничем не прошибешь. Годами мы сидели под вами, а вы что? Наверное, держали нас за скотов, которые сами своего счастья не понимают. Ну как же! Самая великая и разумная нация в мире пришла нами управлять и порядок навести в нашем хлеву. А если бы вы хоть на мгновение представили, что мы на самом деле про вас думаем, да разве сидели бы с тобой здесь сейчас вдвоем? Разве дошло бы до такого? Что он – смеется или точно прощения просит? "Wenn ich Tschechisch sprechen könnte…“ [Если бы мог говорить по-чешски] *** "Warum bist du hier alleine?" [Почему ты тут одна?] Ваши позаботились. Но она ничего не ответила. Потрескивал огонек в печурке. Дни становились длиннее и теплее. Вместо грязи - полосы мха и молодая зелень. Птичий пересвист не умолкал – и не было перестрелки, чтобы потревожить пичуг. Неужели лето пришло? Тетя Петра умерла тоже летом. Огонь казался черным. А солнце проблескивало нестерпимо-белым светом сквозь грозовые тучи. И она – Бранка – уши пальцами заткнула, лицо - в коленях. Matka Boźi, da pomoc. Пусть дождь пойдет - прямо сейчас - пока еще не поздно. Лишь бы живая была. Пусть бы без кожи, без волос. "Мама, мама, мамочка." Никогда при жизни так не называла Петру матерью - не могла свой упрямый нрав переломить. А гроза пришла только вечером. Шлепались о землю крупные капли. Шипели и дымились обгоревшие книги и рухнувшие балки. Мешался пепел с грязью. Немцы взяли Вацлава и остальных в сентябре. Не вешали, не стреляли. Так, ломом да штакетиной. Отступали уже. Патронов им было жаль. Хруст и бело-розовые брызги. Только и успел крикнуть. "Бранка, прости." "За что, за что прости?!" Нутро заныло. Приподнялась, рванулась. Но не смогла. Права не имела. Немцев - человек десять. А она, Бранка, - одна. И Степанка тоже. Такая вот простая математика. И рот в землю вгрызся, чтобы не вскрикнуть ненароком. Да только не помогла Степанке эта математика. Не уберегла. Никого не смогла спасти. Думала, потому что не родная кровь. Cizího krev neteče . [Чужая кровь - вода. Чужое не болит - чешский] Как неблагодарным кукушонком росла, так на всю жизнь привычка и осталась. А вот чужого немца выходила. Его "hilf mir", выходит, перевесил предсмертный вопль Вацлава - не голос человеческий уже, так свиньи верещат перед забоем. И запах горящего тела тети Петры. И Степанкино тоненькое жалостное: "Budiž svêtlo! Oh, jà jsem se vlka bàl. " [Не гаси свет. Я боюсь волка - чешский] Вспомнила, и в глазах красно стало. Взять бы этот бинт и на шее немца затянуть, а не на раненом плече, чтобы голубые глаза выпучились и остекленели. Но как тут затянешь, если он только-только на лежанке садиться начал. До того даже толком шевельнуться не мог. *** "Бранка, ах ты змея, предательница!" - чужие пальцы тянутся к горлу. Чужие руки обхватили - не вырваться, не убежать. Ах, - и проснулась. Села рывком. Горло саднит. Сердце заходится. Немец сидел под лампой и шелестел от воды и крови заскорузлыми страницами своей книжки. Обернулся, и, как ни в чем не бывало. "Weiß du den Schriftsteller der heißt Nietzsche?.. Nein? Egal. Er hat immer gelugt. Wie die andere." [Ты знаешь писателя по имени Ницше? Нет? Неважно. Он всегда лгал. Так же, как и остальные] "Kdo je to? Příliš Zabíjel lidi?" [Это еще кто? Тоже людей убивает?] Нахмурился. "Bitte, bist du nicht müde? Du weiß dass ich dich nicht verstehen kann." Эта его улыбка-усмешка одними губами. "Aber wenn es dir Zufriedenkeit bringt...” [И как тебе не надоест? Ты ведь знаешь, что я тебя не понимаю... Хотя, если тебе это так доставляет удовольствие...] "Zufriedenkeit?" и задохнулась. "Вот если вы все передохнете, может, тогда и будет мне удовольствие." Даже глазом не моргнул. "Warum hаst du mich im Wald denn nicht gelassen?" [Почему же ты меня в лесу не оставила?] В самом деле, почему? Ночью не спать. Менять повязки. Стирать от его черной вражеской крови. Обмывать как ребенка. Поить с ложки. Зачем? "Warum? Du hast mich gebetet.” [Почему? Ты меня сам просил] Не бледный уже, а зеленоватый. "Das kann nicht sein." [Не может быть] "Просил-просил. Смотри-как, сейчас какой храбрый. Что ж в роще-то скулил "Hilf mir, bitte." "Hör auf!" [Прекрати] "За себя трясешься, а другие - пусть - можно вешать, стрелять, жечь. Правда же? Пусть ребенок – девочка - три годика всего - пусть умирает от простуды, потому что ей лекарств нет. Все в порядке. Мы же не люди, да? Не то, что вы!" Немец вцепился в свою книжку так, что на перевязанном плече проступило красное пятно. И неожиданно устало. " Ich hatte keine Ahnung dass ich noch leben möchte." [Я и понятия не имел, что мне все еще хочется жить] *** Лежит. В потолок вперился. Только головой мотает, когда приносишь кружку супа. "Что, хуже тебе?" Смотрит, как будто и не слышал. Глаза огромные. Щеки ввалились. "Послушай, ты мне это брось. Ну-ка живо ложку в руку." В ответ выдохнул со злобой, да так, что отшатнулась и невольно рука к пистолету. "Lass mich doch mal." [Отстань] Слова в горле застряли-скомкались. Да будь ты... и метнулась к выходу. Дышать нечем от этой черной мути, что подступила-заволокла как густой дым из печурки. Уже карабкалась к выходу, как вдруг услышала вслед тихое. "Etnschuldigst." [Извини] *** Ночью. В темноте. "Wilhelm! Nein!" Спросонья вскочила, опять за пистолет схватилась, да так, что горшки и кастрюли полетели врассыпную с печурки. И с досады грубо: "Ну что ж такое-то? Поспать когда-нибудь дашь или нет?" Стоны тут же прекратились. Но когда она зажгла лампу, немец не спал. Ну так и есть, сбил повязку. И снова лоб горячий. Глаза яркие. Повернулся неловко, когда она хотела обтереть ему лицо. Рукой провела - щеки мокрые. Он сказал срывающимся голосом: "Глупо. Четыре года засыпал как в колодец падал. Никаких снов. Только чернота. А теперь смотри. Развел скулеж." До утра, чтобы жар снять, обтирала остатками самогона, разведенного в воде. Так и уснула рядом. Про пистолет забыла даже. *** "Wie heißt du denn?" [Как тебя все же зовут?] "Branka, und du?" [Бранка, а тебя?] Взглянул удивленно. "Ты что, даже не заглянула в мою солдатскую книжку?" «Я не нашла ничего – ни книжки, ни идентификационного диска. Наверняка те, кто тебя подстрелил, все забрали. И оружие твое тоже.» "Ну что ж. Это к лучшему. Кстати, меня зовут Фридхельм." "Und wer ist Wilhelm?" [А кто такой Вильгельм?] Вскинулся. Правая рука привычно потянулась взлохматить волосы. Но вовремя вспомнил и поморщился от боли. "Mein Bruder." [Мой брат] "Где сейчас твой брат? Он тоже воюет?" Он ответил неохотно: "Теперь не знаю. Был в штрафном батальоне." "Надо же. Что так? Стрельнул в беднягу-мирного жителя и промазал?" Почему-то ей стало неловко. В его взгляде был холод, но совсем не было ответной злобы. "Könnte es vielleicht Sarkasmus sein? Dein Deutsch ist wirklich gut. " [Это что же, сарказм? У тебя и вправду хорошее знание немецкого] "Danke. У меня были хорошие учителя немецкого. В мундирах, вот почти как твой." *** Посмотрел на жидкий суп и вздохнул. "Спасибо, я не хочу. Ты лучше сама." "Ешь. Тебе нужно питаться. Я с утра ягод пойду нарву. Рыба есть, уху сварим. " Как-то она попыталась поставить капкан. Попалась белка. Она была еще жива, и Бранка не смогла заставить себя размозжить ей голову. Решила оставить дергающегося зверька в капкане на ночь. Надеялась, что к утру как раз тихо подохнет. Но к утру уже не осталось ничего от белки, кроме клочков окровавленной бурой шерстки. Волки завывали где-то поблизости еще несколько дней, и она не решилась снова играть с капканом. "Послушай, Бранка." "Žе?" [Что еще? - чешский] "Тебе нельзя находиться тут одной. Это не безопасно. Нужно вернуться к своим." "Хитрый какой. А тебя на хозяйстве оставить?" "Не волнуйся. Я тоже надолго тут не задержусь. Уйду, как только смогу." "Я тебе уйду. А вот это ты видел?" "Конечно, видел, и даже не один раз." "Так запомни, ты у меня все равно что в плену. Я, может, тебя и спасла, но… Еще я немца не отпускала по лесу бегать." "Глупо ведь. Говорю тебе, война окончена. Подожди. Что ты все тычешь мне в лицо этим пистолетом? Все равно курок не взводится." "Как? Осенью все было в порядке. Заржавел, что ли? Но постой, ты-то откуда знаешь?!" "Спишь ты ночью крепко." В глазах что-то такое вспыхивает. Далекое. Знакомое. Как будто и не враг вовсе, а так, соседский мальчишка-приятель. "Хочешь, могу попробовать починить?" "Сама разберусь. Еще я оружие тебе в руки не давала." "Так ведь патроны можно вынуть, pošetily." [глупая - чешский] "Сначала ложку выучись держать, dummkopf. Смотри, облился весь." [дурак - немецкий] *** А к вечеру все-таки задумалась. "Дай-ка мне руку. Не эту. Здоровую." "Что ты еще придумаешь? Почему бы тебе сразу меня за ноги с дерева не подвесить?" "Это у вас только такими методами пользуются. Ну что, удобно, не режет?" "Тебе-то что?" Хмыкнул и голову отвернул. "Смотри-ка, еще обиделся... Ну и лежи тогда. Пусть у тебя пальцы затекают. Вообще без рук останешься, мне же проще будет." "А если мне среди ночи по нужде захочется?" "Разбудишь. Мне не привыкать твое д... выносить." Ей было странно легко с ним в отличие от других мужчин. Он был немец, и он бы, наверное, ее не осудил, если бы знал... *** Первый раз из землянки выполз. И вверх по склону. Головой крутит. Оглянулся на вход и присвистнул. "Ничего себе, маскировка. На расстоянии пройдешь, пожалуй, и не заметишь, если не приглядываться." "А ты думал, я, как квочка, на вершине холма посреди поля перезимовала? Вот тебе вместо костыля. Сам подняться-то сможешь?" Выбрался наверх из оврага и сразу повалился на землю. Бока ходуном ходят. В груди что-то булькает. "Курить хочется." "Вот только этого тебе и не хватало. С твоим-то кашлем." Снизу вверх щурится. Глаз яркий голубой. "Что еще?" "Ничего... Просто я не знал, что ты - рыжая. Веснушки. И еще я почему-то думал, что ты гораздо старше." А сам-то. Губы синие. Волосы отросли, сосульками болтаются. Шея цыплячья. В слишком больших сползающих штанах и рубахе Вацлава. Измельчал доблестный вермахт. Но злости на него уже не было. *** "Wer ist Stepanka?" [Кто такая Степанка?] "Я тоже ночью разговариваю?!" Улыбнулся. "Бывает." "Почему ж не будишь?" "Зачем? Мне не мешает. Наоборот. Услышу и сразу вспоминаю, где я и что." Отчего-то саднит в груди. Так странно слышать имя Степанки, произнесенное так походя гортанным мальчишеским голосом немца. "Дочка. Жили тут вдвоем, когда партизан не стало." "Ты поэтому отсюда уходить не хочешь?" Бранке всегда так хотелось жить. Той осенью 44го, после смерти Петры, она впервые поняла смысл слов "жажда жизни". Жажда тем ощутимее, чем больше смертей она видела. Когда трое суток плутала по бурелому и болотам - с болотной жижей в размокших летних туфлях, резью в глазах, оттого, что без устали искала крошечные зарубки на древесных стволах, согнувшись как старуха... Когда укачивала на руках хрипящего затихающего ребенка и слушала бесконечный шум ветра и плеск капель, медленно просачивающихся сквозь неровно утрамбованную землю на потолке... Когда не осталось ни цветов, ни звуков - только белая мгла и далекий тоскливый волчий вой... Ей казалось, что это конец. И тем сильнее иссушала упрямая жажда. Жить, пусть хоть так - в норе под землей, как крыса, в самой чаще, как одичалая бездомная собака. ... так утопающий на плоту, обезумев от зноя, глотает горькую морскую воду... А как же десять заповедей? Вина? Искупление? Ich hatte keine Ahnung dass ich noch leben möchte...