Ein Anderer Tag

Июль 1945 «Что это ты там все вычитываешь?» Заглянула как-то в его книжонку – просто так из любопытства, к чтению ее так и не приохотили, а уж читать по-немецки и вовсе не сильна - поля мелко-мелко исписаны. Карандашный полустертый след. Отпечатки засохшей крови и грязи на заскорузлых от воды страницах. «Да так. Слова, слова, слова.» «Ах, конечно, и как я забыла, что я untermensch, и мне такое недоступно?» Скривился как будто зуб заболел. «Слышала о Гамлете?» Что-то знакомое. «Он что, из этих ваших нацистов?» Насмешливое сочувствие в его глазах. «Гамлет был датским принцем. Его дядя укокошил его же отца и женился на матери.» «Да ты что? Вот не повезло бедняге. А когда это случилось?... Подожди, ты, что, меня надуть решил?» Он смеялся в открытую, и она смерила его яростным взглядом. «Пусть это останется моей маленькой местью за то, что ты отказалась учить меня чешскому.» Она и верно не хотела. Не хотелось слушать родную речь, которую будет вот так походя коверкать какой-то немец. Какое-то время он рассматривал ее угрюмое лицо, потом кивнул и раскрыл книгу. «Ну что ж, если тебе действительно интересно… То, что я тебе прочитаю, не из Гамлета. Это просто стихотворение, написанное немецкоязычным писателем. Хочешь верь – хочешь нет, никаким нацистом он не был. Он, кстати, даже родился в Праге в то время, когда эта территория все еще была частью Австро-Венгрии.» «Да что ты?» «Wer jetzt weint irgendwo in der Welt, ohne Grund weint in der Welt, Weint ueber mich. Wer jetzt lacht irgendwo in der Nacht, ohne Grund lacht in der Nacht, lacht mich aus. Wer jetzt...» «Подожди, я что-то не совсем... о ком это он?» «Ты сначала до конца дослушай. Это ведь стихи. Они как музыка. Их либо чувствуешь, либо нет.» Насупилась. Прядь волос теребит. Все ведь правда. Она не понимала стихотворение до конца, но да, она слышала музыку в его голосе. И то, что ей это нравилось, слегка смущало ее. "Мне продолжать?" Кивнула. "Wer jetzt geht irgendwo in der Welt, ohne Grund geht in der Welt, geht zu mir. Wer jetzt stirbt irgendwo in der Welt, ohne Grund stirbt in der Welt: Sieht mich an.***" Когда он замолчал, музыка, звучащая в ее голове, тоже стихла. Он смотрел на нее выжидающе, а она… она угрюмо молчала. "Теперь можно поговорить, если хочешь. Что тебе непонятно?" "Все." Не хотела, но голос звякнул, как разбитая чашка. "Неужели?" "Да... в горле был комок. "Непонятно, как можно писать такое, читать о таком, и творить то, что вы творите. Ведь не зверь же, вот этот был не зверь. И вы все, выходит, не звери. Тогда как же..." Горло перехватило. Поползла на коленках к выходу, и вдруг услышала за спиной. "Вот поэтому я и говорю. Все это лишь слова, слова, слова." Обернулась резко - глаза светлые спокойные. Усмехается. Она ошиблась. Он такой же, как и те. Солдаты вот так же улыбались, когда жгли ее дом. И снова багровая пелена встала перед глазами. "Ах ты..." Руку перехватил у самого своего лица. До боли. До хруста в запястье. И откуда только силы взялись. От удивления сразу даже не оттолкнула. Его губы были сухими и шершавыми. Горьковатый привкус. Заломило запястье. "Рехнулся, что ли?" "А сама? Как же это ты... забыла из пистолета мне в нос зарядить?" Она ударила его резко – прямо в грудь. Он охнул и согнулся. Но все еще продолжал хохотать, хоть дыхание никак перевести не мог. "Дурень. Да тебя сейчас младенец может с ног сшибить. Еще патроны на тебя тратить." Огрызнулся. "Ты не очень-то и спешила высвободиться, кстати." И вспомнилось вдруг... ...Тоже яркий летний день. Двое – она и Вацлав - тесно-тесно в обнимку, накрывшись ее распущенными косами. "Бранка, золотинка моя."... Вспомнила, и губы загорелись. Рукавом оттерла. Сплюнула, чтобы избавиться от чужого вкуса на языке. "Нечисть ты жалкая. Вермахтовец несчастный. Самому от себя не тошно?" "Еще как." И отвернулся. Шея тонкая. Косичка грязных отросших волос. Позвонки пересчитать можно. Ее ярость сама собой растворилась. *** После нескольких заходов вверх и вниз по склону оврага Бранка с трудом могла разогнуть спину. Три ведра рядком. И прохудившаяся лохань, в котором белье зимой полоскала и Степанку купала. "Вылезай. Баню тебе устроила." Медленно выполз из землянки и прихромал, тяжело опираясь на "костыль". "Это что – вся вода мне? А ты как же?" Волосами встряхнула. Брызги в лицо. Рваный сарафан к ногам прилип. "Не видишь, что ли? Я уже - в ручье." "Оставь воду на будущее. Тебе же тяжело таскать эти ведра. Я тоже постараюсь к ручью..." "Не дойдешь. Подъем и спуск крутой. А мне тебя потом вытаскивать. Ты-то потяжелее будешь, чем эти ведра ." Плечами передернул. Упрямый. "Через неделю-другую, мне станет лучше и..." "Через неделю-другую вся землянка в твоих насекомых будет. Одежду сюда давай. Я прополощу и высушу, пока солнышко печет." Пуговицы расстегивает медленно. Не привык еще одной рукой. "Ты не могла бы отвернуться, пожалуйста?" "С чего ради? Будто в первый раз. И потом, мне ведь раны твои осмотреть нужно при дневном свете." Худущий бледный. Плечо и грудь уже немного поджили. А вот колено пока... Помогла плоским обмылком голову натереть. Окатила из ведра. Жмурится. Ресницы длинные, как у девчонки. Она фыркнула. «Вот, возьми, завернись пока в одеяло и погрейся на солнышке. А я к ручью сбегаю - еще воды принесу.» Удержал за руку. "Бранка, прости меня за сегодняшнее... " "Ладно. Я же все понимаю. Наши мужики без женщин пока партизанствовали, тоже дичали. Помню, Ваклав как-то..." И осеклась. Только он как будто и не слышал. Лицо застыло. Глаза вправо-влево стрельнули. "Что? Грудь опять разболелась?" "Молчи!" Столько пробыть одной. Никого - только зеленый шелест и блики солнца на воде. Безвременье. Как будто она и немец первые и последние люди на земле. Привыкла к одиночеству. Перестала хорониться. Перестала осторожничать. В ручье плескалась ранним утром. Ведрами гремела. И не услышала сразу, что птицы – ее верные союзники - разом умолкли. И глухо бухнул сапог. Хрустнули кусты неподалеку. "I'll be damned." [Будь я проклят – англ.] "What the heck? Three days in a row; they must be long and far gone." [Что за х…? Три дня кружим, они, наверное, давно разбежались] Лопочут на непонятном языке. Не немцы. Не русские. Если судить по голосам - не больше, чем трое или четверо, а шуму подняли на весь лес. Ни от кого не прячутся, значит. Никого не боятся. Союзники. Победители. И поздно уже вход в землянку хоронить. Да и нужно ли? Подумала, и рука невольно за пазуху потянулась - с пистолетом не расставалась ни днем, ни ночью. Обернулась - и глаза в глаза - сцепились. Тут бы и крикнуть. Только того ведь и ждала. Чтобы союзники за ним пришли. Немец как будто прочитал ее мысли. Руку правую приподнял - левая здоровая цепляется за края одеяла - и указал на груду грязного белья. Мол, одеться позволишь, или так в одеяле и сдашь? Глаза по-прежнему насмешливые. И она - как во сне - одежду в охапку, в спину его толк – обратно в землянку. *** Только-только успела в землянку вход веткой заложить, как поверху оврага... Трое высоченных загорелых, с сильной нижней челюстью и крепкими белыми зубами. "Are you kidding me? Where did the girl spring up from?" [Ты что, шутишь? Откуда здесь взялась девчонка?] Один пониже, со странно знакомым веснушчатым носом-картошкой. Взглянула, и екнуло-заныло под ложечкой. Томаш... Из всех знакомых именно он... ну надо же, как по закону подлости. "Бранка! Jsi to opravdu ty?" [это, правда, ты? - чешский] Американские солдаты с веселым недоумением глазели и кивали, пока Томаш - школьный друг Вацлава, когда-то в мирное время – переводчик-литератор и журналист в Праге - взахлеб тараторил, смешивая два языка, спрашивая и сам же себе отвечая. "Guys, not to worry. She is my good friend's wife. Branka, proĉ jste tady? [Ребята, все в порядке. Она жена моего лучшего друга. Бранка, как это ты тут оказалась?] Это то самое логово бедняги Вацлава? Я так и знал, знал, что жива. Знал, что встретимся... Молодчина ты... А я вот, снова к старой работе вернулся. Меня и еще нескольких ребят из Праги взяли в армию переводчиками. Вот, теперь с парнями хожу, проводником. Я-то с местностью знаком, а они бы без меня все кружили." Сдавил до боли. Горячая широкая ладонь на ее спине. Доверчивая улыбка. А она, Бранка… рваное дыхание, сердце в пятках… слушала его и не верила. Неужто он в самом деле понятия не имел о том, что случилось? "Ну что ты, Бранка, не плачь... Я сам сейчас вот-вот... А где Степанка? Вы, родные мои, забились в глушь как перепуганные птенцы, и, наверное, еще не знаете - война кончилась!" "Кончилась?!" И ноги сразу онемели, так бы и бухнулась, если бы Томаш не облапил. "Да что ты испугалась? Обыкновенно, кончилась, к тому давно шло. Ну что… Где же моя крестница? Степанка, ау, выходи, дядя Томаш за тобой пришел." Ну вот, началось… Откуда силы взялись... оттолкнула. Выпрямилась. Сбежать бы, но нельзя. Главное, глаз не опускать. "Нет Степанки. Осенью еще простудилась и померла." Странно, как на хорошо знакомом лице за мгновение проступают чужие угрюмые черты. "Даже так значит?.." Она с вызовом взглянула на него. Да, Томаш, именно так. Вот что случается, когда мужики чересчур заняты игрой в партизанов и героев, и некому позаботиться об их семьях. "Мда, а Вацлав ее так любил... Кхм... Что ж, значит, так суждено. Не уберегли..." "Ты-то где тогда был? Хорош теперь виноватить." «Да не виню я тебя, Бранка. Бог свидетель, тебе, наверное, тяжелее пришлось.» «Лучшие всегда уходят первыми.» Американцы снова залопотали. Соскучились, видно, стоять. Томаш поспешно и неловко потрепал ее по плечу. «Бранка, нам пора. Я вот что... я бы тебя отсюда забрал с нами, но тут такое дело. Мы сейчас не в деревню. Мы тут вервольфов вылавливаем. Два дня назад русские под перевалом накрыли группу. Грязное дело. Среди них были офицеры, и они-то доставили хлопот. Большую часть фрицев в конце концов там же и положили. А другие врассыпную. Вот и прочесываем все вместе эти места. Нашей группе вон туда положено.» Немцы... где-то рядом. В груди холодок. Оглянулась украдкой на землянку. "Ты сказал, война кончилась." "Только не для оголтелых вервольфов... Да не пугайся ты. Мы тут все кусты проглядели. Скорее всего, на другую сторону перевала перебрались - в сторону Австрии или ближе к северу, там, где советские части стоят. Эх, Бранка, да ты ж ничего не знаешь. У нас тут черт знает что творится. Весь май и июнь по лесу их гоняем как тараканов - мы с одной стороны, русские - с северо-востока - и все равно, не перестрелять и не передавить." Невольно шаг назад - спиной загородила вход в землянку. Локти сами собой в стороны растопырились. А Томаш со своими верзилами переговорил и заторопился. "Бранка, мы через пару дней постараемся вернуться этой же тропой и тогда тебя прихватим. А пока, вот что, ты нам чего-то перекусить из своих припасов не вынесешь?" "Нет ничего, мука да ягоды." Сказала, и язык прикусила. А если захотят проверить? "Эх, ну тогда не стоит. Вот погоди-ка." Затрещал о чем-то с американцами. Те улыбаются сочувственно. Кивают согласно. Вернулся сияющий. В охапке мясные консервы и пайковый кусок хлеба. Рот слюной наполнился. Даже руки задрожали. Полгода ничего во рту не держала кроме рыбы, старых сухарей и зерна. "Дал бы больше, но неизвестно, сколько мы тут еще прошатаемся. Еда нам может понадобиться. Ты же понимаешь, эти ребята к голоду не приучены." "Спасибо, Томаш." Кивнул и улыбнулся на прощание. Молча следила за широкими спинами. Уходят. Опять одна. С немцем в землянке. Засаднило в горле. "Томаш!" Обернулся. Его широкоплечие друзья тоже. На одной чаше весов - щуплый немец с колючими глазами и горькой самоуничижительной улбыкой; на другой – мертвые, будто укоряющие лица Вацлава, Петры, Джоланы и Степанки. "Чего тебе, Бранка?" «Нет... это я так. Смотри за собой. Чтоб живым остался.» Он что-то такое почуял, наверное, потому что спрыгнул обратно в овраг и схватил ее за руку. «Все будет хорошо, Бранка. Обещаю. Вервольфов тут близко нет. Да и потом, уж если они раньше твое убежище не отыскали – это, кстати, чудо какое-то, ведь их дюжины по лесу бродило в мае – то бьюсь об заклад, теперь уж точно не найдут – за несколько дней-то!» Да что ты вообще знаешь?.. Она усмехнулась, почти что презрительно. Этот Томаш. Вот уж кто ничуть не изменился. Все такой же говорливый, беззаботный и хвастливее чем когда-либо. А ведь тогда в 44м, легко мог бы Степанку в Прагу забрать – если бы не был так занят, разыгрывая героя сопротивления. «Оружие мне оставь. И патроны.» Ее голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. «Глянь, с моим пистолетом что-то не в порядке. Спуск не работает.» «Да уж, не удивлюсь. Он же старше, чем моя бабушка, и наверное, такой же замшелый.» «И на том спасибо… А теперь вперед, мой храбрый вояка.» «Все будет хорошо, Бранка.» Повторил он несколько смущенно. «Да я бы места себе не нашел, если бы думал, что тебе что-то угрожает. Поверь, опасности тут никакой.» Долго еще стояла - смотрела им вслед. У самых ее ног отпечаток ботинка Томаша совсем рядом с отпечатком ноги немца. Так неподвижно она стояла, что птицы снова защебетали, и белка прошуршала в траве. *** Пошла обратно к землянке медленно, шаркая, как будто тяжелый груз на плечах несла. Немец тихо сидел на лежанке. Книжка раскрытая на коленях. Снова напялил грязные обноски. Волосы еще мокрые. Поднял голову. "So?" [И что?] Села напротив. Швырнула ему одну банку. "Ничего. Паек тебе вот выхлопотала как раненому." Даже не взглянул. Банка бултыхнулась на пол. "Warum denn?" [Почему?] Эх ты, еще и бодрячка из себя строил. "Ты меня не застрелишь" и прочее. А у самого губы синие пересохшие, и глаза светлые, беспокойные. "Война кончилась. Ваши все сдались и давно уж ушли. Мы теперь вроде как в мире друг с другом должны жить. Вот почему." Приподнял одну бровь. "Все понятно. Значит, говоришь, все немецкие войска ушли и счастливо das Kriegsbeil begraben haben [зарыли топор войны]? А все эти американцы, что, лесниками или, может, егерями устроились в лесу?" И сразу екнуло под ложечкой. Мог ли он слышать, о чем Томаш говорил? Понял ли? Догадался ли, что другие немцы бродят сейчас где-то неподалеку. "Вроде того. Патрулируют лесные границы на всякий случай. Их тут много – и американцев, и русских - на территории лес поделили. Кстати, обещали через день-другой вернуться - проведать." Сказала и высыпала в подол патроны. Начала считать, не отводя предупреждающего взгляда от его лица. Verstehest du? Уже не два несчастных патрончика и ржавое оружие. Теперь мне нетрудно за себя постоять. Усмехнулся. "Смотри-ка... приготовилась. Волков, что ли, пугать будешь?" *** Они ни разу не заговорили о Томаше и американских солдатах, и все-таки что-то неуловимо переменилось в немце. Каждое утро - упрямо наверх из оврага. Вышагивал, стараясь не слишком опираться на костыль. Возвращался - весь взмокший, лицо белое, на губах запеклась кровь, как будто кусал их, чтобы не стонать от боли. "Будет тебе. Не тревожь колено, пусть заживет. Всему свое время." Только головой мотнул. "Да и куда ты пойдешь? Ты же знаешь, далеко тебе не убежать. Они тебя найдут. Они ведь повсюду теперь.» Он пожал плечами. «Разве ты сама не видишь, что будет лучше, если они найдут меня где-то в другом месте – подальше отсюда? Чтобы никто тебя не обвинил в том, что лечила и укрывала немецкого солдата.» К гостинцам американским даже не притронулся. Сколько раз предлагала – ответ всегда один. "Ешь сама. Ты здесь со мной совсем замучилась." А сам - кожа и кости. Ночью не спит. Она слышала, как он ворочается и воду пьет большими глотками. Как-то раз не выдержала - пересела к нему на лежанку, одеяло на плечи набросила. "Колено болит?" "Терпимо." «Что же тогда?» «Да ничего. Просто кто-то же должен караулить, а ты уже и так столько ночей из-за меня не спала.» *** С того дня Бранке тоже не спалось. Днем было легче. Можно было притвориться, что занята. Простирнуть бинты. Собрать ягод. Обойти землянку - убедиться, что маскировка еще держится, что не наследили на берегу ручья. А ночью сон все не идет. Все границы между тем, что правильно, и тем, что худо, расплывались. Оживали зимние страхи. Ничего не осталось, кроме как разговаривать. О войне не говорили никогда. Зачем? Достаточно наслушалась его ночных кошмаров, чтобы понять – попадись ему чешская партизанка где-то в других обстоятельствах, вермахтовец с ней бы не церемонился. Немец тоже вопросов не задавал. Зато рассказывал. Эти бессонные ночи превратились бы в пытку, если бы не его истории. О, сколько интересных вещей он знал – из той своей книги и множества других книг. Если верить ему, в Германии у него был целый шкаф и навесные полки, набитые книгами. Правда, верилось ей с трудом. Даже у Петры и ее школьного учителя было меньше. А в приюте была только Библия. Как-то так получалось, что это вошло у них в привычку. Каждую ночь он рассказывал, а она слушала. И порой не могла отличить сказку от были. Если бы только она осмелилась поделиться с ним той единственной историей, которую она знала. Ее собственной сказкой. *** В недалеком царстве-недалеком государстве жила-была девочка. Вместе с другими детьми она жила среди серых застиранных простыней и рубашек в доме, пропахшем Sauerkraut. Все дети в этом доме были похожи и равны – все, кроме нее. У них были одинаковые лица и имена (в доме было четыре Бранки, три Петера, и целых шесть Томашей). Только по прозвищам их и отличали. Взрослые сначала прозвали девочку золотинкой – из-за цвета ее волос. Дети кликали ее Иудой – по той же самой причине, и так почему-то вышло, что это второе имя пристало ей больше первого. Все взрослые в этом доме делились на две группы – «наши» (повара, нянечки, учителя) и «гости». А для некоторых счастливчиков «гости» превращались в «маму» и «папу», хотя вообще-то эти два слова были табу в сером доме. Вот так вот. Выходит, дети вовсе не были такими уж равными. Маленькая Иуда тоже оказалась счастливицей. «Наши» взрослые говорили, должно быть, потому что она такая милашка, такая тихоня. Дети знали лучше – «везучая», это только из-за ее волос ее и взяли. Новая «мама» забрала Иуду далеко-далеко от серого дома и привезла ее в свое королевство, где люди были совсем непохожими друг на друга, и все-таки казались равными – точно как дети в ее прежнем жилище. В этом королевстве, еврейские дети жили бок о бок и бегали в школу наперегонки с чешскими сорванцами, а немцы были соседскими лавочниками и продавали самый вкусный на свете Apfelstrudel и Sauerbraten. Все жители королевства легко мешали чешские и немецкие словечки в разговоре. Маленькая Иуда выучилась немецкому гораздо быстрее, чем ее одноклассники в новой школе. Сказать по правде, ей и учиться-то не надо было. Столько слов уже звучали знакомо – как будто она слышала их когда-то, в другое время в каком-то неведомом месте. Самое главное – в этом королевстве жил прекрасный принц. Так совпало, что он же был старшим сыном новой мамы и, значит, старшим братом Иуды. Только он все еще называл девочку золотинкой. И все-таки, когда пришло ему время жениться, принц нашел себе темнокудрую черноглазую принцессу. А потом королевство пало. Прекрасную темнокудрую принцессу пришлось срочно прятать в погребе, и принц с матерью ломали голову над тем, как ее защитить. Никто и ничто не помогло. После того, как черноглазой принцессы не стало, принц пришел в такое отчаяние, что, право слово, ему остались только два пути – умереть или сражаться за свое королевство. Он выбрал сражение, но внутри он все-таки омертвел, и, чтобы спасти его от наихудшей из всех смертей – засыхания души – Иуда решила, что пришло время ей стать новой принцессой для принца. Только им не осталось времени. Дело в том, что мирные соседские лавочники вдруг перестали быть мирными. Люди вдруг как-то сразу осознали, что не так уж они и равны. Некоторые стояли выше других – по праву рождения, по праву наследия своих родителей и родителей их родителей. Все изменилось. Но где же место Иуды при этом новом порядке? Она ведь никогда не знала своих настоящих родителей, так откуда же ей было догадаться, кем она была – представителем высшей или низшей расы? *** Вервольфы пришли рано утром. Солнце еще не взошло, и мутно серело небо в просвете между накрест уложенными еловым ветвями. Птицы еще спали, но тут встрепенулась одна, затренькала. Рука привычно к пистолету. "Gib mir." [Отдай мне] Так и не смогла спустить курок. Только охнула, когда этот, казалось бы, такой хлипкий немецкий мальчишка навалился - рванул. "Что ж ты делаешь ..." "Sei ruhig!" [Сиди смирно] В глазах холодный блеск. Тварь... Зверюга... А снаружи уже треск веток под сапогом. "Halt. Ich werde schiessen." [Стой. Стрелять буду.] Нагнулся - спокойно потянул измятый от крови заскорузлый мундир из-под изголовья. Шагнул навстречу своим товарищам. "Hör auf." [Отставить] "Wer bist du, Mensch?" [Ты еще кто такой?] "Unterrofizier Winter. Waffe weg." [Унтерофицер Винтер. Убрать оружие] "Jawohl." [Так точно] Как тогда, с Вацлавом и Петрой, застыла. Только и осталось, что сжаться комком на полу, стиснув в кулаке бесполезный карманный ножик, как последнее жалкое средство защиты. Двое. Уже немолоды. Один хромает. Резкий запах пота, усталости, грязи. Черные обросшие бородой лица. Не подошли - повалились у входа. Вопросы и ответы из пересохших ртов. Вразнобой. "Из какого Вы подразделения, Herr Unteroffizier?" "Наши еще тут есть?" "Не знаешь, далеко до австрийской границы?" "От патрульных едва ушли. Русские всех в угол загнали." "Verdammte [Проклятье]... Эй, а это еще что за…?" Унтерофицер Винтер - чужое совсем, спокойное лицо - будто и не его выхаживала полтора месяца. Оглянулся и резко приказал. "Принеси поесть." "Die Weiben [Бабы]... Консервы... Mensch! Вам-то повеселей пришлось." "Я уж забыл, какие они, бабы." Потная ладонь на ее плече. Пальцы, пожелтевшие от табака. "Оставь ее. Лучше скажи, где все ваши?" «Говорю же, они нас под перевалом накрыли. Только Франц и я удрали. Неделю от них ходим кругами. Ни жратвы, ни курева.» «А что ж вы, Herr Unteroffizier? Как вышло, что вы тут один?» "Да что ты спрашиваешь, сам не видишь - тут целый дворец, еще и девчонка. Решил отсидеться, так что ли?! А другие, пускай, подыхают в собственном д…? Так что ли, Herr Unteroffizier" "Заткнись и ешь. Вопросы я задавать буду." «Ладно, Unteroffizier Winter, не шуми. И ты тоже помолчи, Франц. Видишь, человек недавно ранен был, набрел на хорошее место, девчонка тут, понятное дело, расслабиться решил. Ты б на его месте что, не так же бы сделал?» Усмехнулся криво. "Вроде того." Молчат. Рты жуют. Глаза по сторонам стреляют. "Еще бы покурить." "Эх, ребят жаль, совсем зеленых взяли, как воробьев с ветки." "А в городах что делается, ты бы видел, Винтер! Отводят за окраину - и прямо там, на обочине - женщин, детей. Вся дорога в красных потеках." «Чертовы чехи.» «Русские не лучше.» "Мы тут у тебя передохнем денек-другой, а потом будем дальше пробираться к границе, не возражаешь, офицер?" Хотела было незаметно выскочить, но Франц, тот, кто повыше и порыжее, локоть перехватил. "Wo gehst du, Liebchen?" [Куда ты, милая?] "З-за водой." "Оставь ее." Голос Фридхельма спокойный и ровный, как всегда. "Да ты что, Винтер? Она кто? Чешка? Чего ее жалеть? Да ты хоть видел, что они с нашими женщинами творят?" "Не годится, офицер. Сам побаловался и другим не мешай... Эй, ты, подстилка, куда?!" По лицу с размаху. В глазах темно стало. Запах табака. Немытого тела. "Полегче, полегче, Франц! Спокойно, офицер, мы ж не звери, не обидим, правда, Франц? Всем достанется." "Пусти! Пуст..." Придавил - пальцы волосы рвут, коленом в живот. А-ах... и не вздохнуть. От грохота зазвенело в ушах. "Unteroff.. Scheisser!" [Сволочь] Хрипит. Булькает. Вцепился. Хрясть... И в лицо брызнуло что-то бело-розовое слюдянистое. В ушах шум. Живот болит - не разогнуться. "Бранка, steh auf, hörst du mich oder?" [Вставай, слышишь?] Фридхельм… глаза светлые, сощуренные как на солнце. У переносицы складка. "Las mich... las mich, du, Dreckschw.." [Оставь меня, подонок] И вывернуло прямо ему на грудь. Услышала его тихое ругательство и - в промежутке между приступами - успела вцепиться ногтями в щеку. Отшвырнул – плеснул в лицо первым, что под руку попалось – остатками утренней баланды. "Ну убей меня, убей теперь, что, слабо?" "Doofkopf..." [Дура] Прижал пальцы к пораненной щеке. Дышит тяжело, с хрипом. На штанах и рубашке брызги крови. Постоял, шатаясь, и внезапно медленно опустился на четвереньки. Пополз прочь. Кинулась - обхватила за плечи. "Отдай мой пистолет, гадина, все равно тебе не жить. Вот увидишь! Томаш вернется и тебя пристрелят, да, пристрелят!" Он не сопротивлялся. Откинулся на землю. Глаза закрыл. "Не души только. Дай немного отдохнуть. Этот парень мне здорово врезал." Села рядом. Вот же он - кадык под рукой, худая шея. Дергается от кашля. Не открывая глаз, выдохнул: "Посмотри, никто не идет?" "Их ведь двое только было." "Жаль." С досадой пробормотал он, не слушая ее. "Хотел, чтобы тихо. А этой пальбой весь лес перебудили... Почему тебе вздумалось убегать? Говорил, не высовывайся." "Откуда я знать могла, что ты со мной заодно? Ты мой пистолет забрал..." "Еще заплачь. Носишься с ним, как с игрушкой. Сто раз тебя застрелить бы уже мог, если бы хотел." Не хотела, но дрожь во всем теле не прекращается. Пальцы коченеют. "Это нечестно. Я не напрашивалась. Не хотела всего этого. Я не мужчина. Не солдат я. Я просто жить хочу, слышишь, ты? Я жить хочу!!" Потянулась – головой к плечу, носом ему в ключицу уткнулась - сама не поняла, как. Кожа влажная, горячая. "Все, Бранка, не надо. Все." По спине похлопал неловко той самой рукой со все еще зажатым в ней пистолетом. "Вставай, давай, молодец. Возьми ведро - принеси воды побольше. А еще лучше, возьми два ведра. Надо же отмыть все это." "Я помогу тебе." "Нет, иди. Не забудь смотреть по сторонам." *** Нет, не смотрела она по сторонам. Не следила ни за птичьими голосами, ни за шорохом кустов. Вместо этого, упала на колени у воды. Руками заелозила в грязи и иле. Разревелась до икоты. "Прости, прости меня, Степанка. Но не могу я так больше, не могу здесь оставаться..." Когда вернулась - без ведра, позабыв о воде - в землянке уже никого не было. И духу не хватило спросить, куда он трупы схоронил. В кустах где-нибудь, наверняка, могилу вырыл неглубокую. Звери их быстро разроют. Так же, как разрыли могилку Степанки. Тогда, поздней осенью, земля уже замерзла, и ей не выкопать было глубокой ямы. *** После полудня зарядил дождь. Земля перед входом размокла. Впитала всю кровь немецких солдат. Бранка скрючилась на лежанке под двумя одеялами. Запах этот... пота и крови... уже не выветрится. "Тебе уходить надо." Сказала она снова. "Томаш и его американцы обещали через день-другой вернуться, не хочу, чтобы тебя тут нашли." "Ладно." Оборвал как будто с досадой. Она видела, что он тоже замерз. Но все сидит у входа с ее пистолетом в кармане и немецкой винтовкой на коленях - что-то высматривает за струями дождя и туманом. "Так уйдешь? Пообещай мне." Медленно, словно нехотя, в ответ: "Дождемся, пока дождь не перестанет, а там, если твои не появятся, отведу тебя в твое село. Если повезет, успею убежать." Она вскинулась. "Что ты... Ты же слышал, что с вами теперь делают, если ловят? Этот - как его - Франц говорил..." Ответил рассеянно. "Aber clar. Зуб за зуб. Они что, на отдельные камеры и обед из трех блюд в советской или чешской тюрьме надеялись?" И тут же: "Одну не оставлю. Слишком много у тебя тут гостей в последнюю неделю. Имей в виду, второй раз так может не повезти. С настоящими солдатами мы с тобой так легко не отделались бы." "Что ты имеешь в виду? А это разве не солдаты были?" Плечом дернул. Морщина у переносицы глубже. "Какое там! Последний набор в фольксштурм, скорее всего. Выучки никакой. Выдержки тоже." Не удержалась: "И как тебе своих убивать? Ничего? Не колет?" Вскинул глаза. Колючие. Холодные. "Свои. Чужие. Какая разница." "Ах, никакой? А со мной тогда зачем остался?" Покачал головой устало. Лицо серое. "Лучше уж тебе выжить, чем мне, oder?" *** Что-то липкое, склизкое, серое... Не пошевельнуться. На лицо - комья влажной тяжелой земли. Сыплятся. Заживо погребенная. И она не может их стряхнуть. Не может даже шевельнуться… Проснулась - рукой слепо в пустоту - нет, показалось... Темно. Тихо. Капли плещутся на пол. Фридхельм... На мгновение подумала, что передумал - ушел... но нет, вот он, все там же у входа. Подошла, присела рядом. Дотронулась до плеча. На ощупь. Медленно вынимает и обратно вставляет патроны. Снова и снова перезаряжает винтовку. Левой рукой. Ругается вполголоса. Заметил ее и вздохнул с досадой. "Ни черта не выходит. Если бы хоть указательный палец не оторвало. От безымянного и мизинца мало пользы." "Научишься еще." "Возьми свой пистолет, ты же за ним пришла." Усмехнулся криво, не разжимая губ. "Будем в тандеме. Я - стрелять, ты - заряжать. Покажем всем пример немецко-чешского послевоенного сотрудничества." "Фридхельм..." "Не бойся, это была шутка. Полагается вежливо засмеяться, даже если не смешно." "Ты не понял..." Повернулся. В темноте лица толком не разглядеть. Щека шершавая. Два с половиной месяца, а борода так толком и не выросла. Губы потрескались. Вкус соленоватой чужой слюны в ее рту. Провела пальцами по отросшим волосам, по шее. Даже не шевельнется. Только сердце часто-часто под ладонью. В прошлый раз куда как смелее был. Сама взяла и к себе потянула руку. А-ах, едва не взвизгнула, такая холодная. "Что, так и будем на пороге под дождем сидеть?" Вполз за ней следом - под одеяло. Коленом прямо на живот. А там и без того синяк. "Ох, Pane Bože..." "Entschuldigst." Сжал так, что не вздохнуть, не выдохнуть. Уткнулся носом куда-то в ключицу. Вниз потянулся и в подоле платья запутался. Пришлось помочь. Сама тесемку на штанах развязала. Сама же рукой направила. Мелькнуло - с Вацлавом-то в первый раз совсем по-другому было - и пропало. Вацлава не будет, а этот рядом. Живой. Теплый. Вздрагивает. Всего несколько раз толкнулся, передернулся и затих. Даже не успела толком ничего... Дышит прерывисто. Хотел было отодвинуться - удержала. Пальцами вниз по спине под рубашкой по выступающим ребрам. "Lásko, zlatíčko..." [Солнце, радость моя] Голову приподнял. "Was? Hast du etwas gesagt?" [Что? Ты что-то сказала?] Губу закусила. Так резануло по слуху проклятой немецкой речью в этот момент. Пока барахтались, путаясь в одежде и одеяле, да прижимались друг к другу, позабылось почти... Он как будто понял. Сел молча. Потянулся за штанами. Да что ж ты хочешь теперь от него? Разве он тебя чем обидел? Он же не то, что эти все, другие. Только подумала, а в груди потеплело. В темноте дотянулась. Плечи острые, закаменевшие. Хотела поцеловать в щеку, но промахнулась. Его ресницы щекотнули ее губы. "Wo gehst du denn?" [Ну и куда ты собрался?] Молчит. "Bist du immer so schweigsam nach dem…?" [Ты что, всегда такой молчаливый после этого?] "Vielleicht. Weiss noch nicht." [Может быть. Пока не знаю] Над головой что-то зашуршало. Только-только успели отпрянуть - а сверху - как из ведра - вода холоднющая. Просочилась через потолок. Струей прямо на одежду. На лежанку. Оба вскочили - ветки, остатки камуфляжа - едва-едва – руки путаются – вздрагивая и тихо ругаясь – заливаясь беспричинным смехом… Накрыла и себя и его с головой одеялом, ватником. Капли - шлеп-шлеп - сверху. А ноги все равно голые. Мерзнут. Вот тебе и немецко-чешское послевоенное сотрудничество. *** "Я немного посплю, хорошо? Разбуди, если этот Ноев ковчег затонет." Дыхание глубокое, с хрипом. Где же та пуля у тебя засела? Пристроила его голову у себя на плече, чтобы ему повыше и поудобнее. Волосы в нос лезут. Щекочут. Руками обхватил. И вот как ей теперь вернуться восвояси? Что ждет ее там? Развалины и пепелище на месте дома? Или еще хуже - пустые комнаты. Разбитые окна. Фотографии на пыльных стенах. Вечный молчаливый укор в глазах мертвых. Почему струсила? Не смолчала? Не сберегла нашу девочку? Эх ты, кукушонок. И остатки страха, от которого сосет под ложечкой и потеют ладони, - изо всех щелей и подворотней, где когда-то прятали оружие и припасы, и где когда-то она ждала Вацлава… с немцами в засаде. И самое страшное - лица односельчан. Тех, кто выжил. *** Серенькое утро. Лужа на полу. Жижа у входа. Дождь все не унимается. Но немного прояснилось. Фридхельм прихромал-пришлепал обратно, поеживаясь. "Если и дальше так пойдет, старина Франц скоро всплывет." "Ну тебя..." Улыбнулся. Улегся рядом. Потянул вниз одеяло. "Du bist schön." [Ты красивая] Schön. Ага, как же. Кошка драная. Ребра торчат. Волосы как солома. Руки - только сейчас заметила - под ногтями чернота. Заусеницы. Только ему до того дела как будто нет. Будто ребенок, получивший желанную игрушку на Рождество. Прижимается. Гладит. Глаза горят. Так тепло стало. Горячо даже. И хочется навстречу. Чтобы крепче. Да... Вот так... Да... *** "Фридхельм, а куда ты пойдешь после того, как проведешь меня в село?" "Не знаю пока… Попробую к своим пробраться." Как подбросило. Вскочила. Одеяло на груди стянула. "Но война же кончилась! Вас же перебьют всех." "Посмотрим." "Ты что, веришь, что вам что-то удастся?" Глаза опустил. Перекатывает на ладони патроны. "Да нет, не думаю." "Зачем тогда?" "Ну, а что мне делать остается?" Сразу так холодно стало. Мурашки по спине. "Скажи еще, что хочешь умереть." "Кто же умирать хочет?" А сам глаз не поднимает. Встряхнуть бы за плечи хорошенько и надавать по щекам. "Ах ты... Про мальчишек - гитлерюгендов рассказывал, как они, дураки, рвались за фатерлэнд до первого выстрела, а потом штаны мочили. А сам-то чем лучше? Герой вермахта разнесчастный?.." Хмыкнул. Лицо неподвижное, усталое. "Посмотри на меня. Какой я герой?" "Что же тогда? Скажи правду. Признайся, тебе это все нравится, так? Ты такой же, как и все. Нравится людям глотки рвать? В крови захлебываться?" "Скажи уж сразу, младенцев зажаривать и в собственном соку...Ммм.. Это получше твоих американских суррогатов." "Зачем же? За-чем? Не понимаю, так объясни!" Плечами пожал и легко. "Говорю, что еще мне остается? Какая теперь разница?" Толкнула в грудь. Даже забыла, что ранен. "Тогда… знаешь что? Ты хуже, чем нелюдь. В тебе сердца нет совсем. Ты о ком-нибудь кроме себя думаешь? О матери своей подумал?" "Она меня уже похоронила и успокоилась." "Ах, успокоилась? Сам говорил, брат твой в шрафбате был. Думаешь, выжил, что ли? Легко ей сразу двух сыновей? В чем она перед тобой виновата, а?" Молчит. Кулак сжимается и разжимается вокруг патронов. "Что, крыть нечем? А обо мне ты подумал? Два месяца выхаживала. И что, смотреть, как Томаш тебе голову разнесет? На себя наплевать, о других бы хоть позаботился." На шее и лбу жилы выступили. Покраснел. "Halt's Maul! Las mich doch mal!" [Заткнись! Оставь меня в покое!] даже голос сорвался. "Сколько можно? Я знаю. Да, я сволочь. Был сволочью четыре года назад, когда не хотел стрелять в других солдат. Потом я стал хорошим стрелком – и снова я – сволочь. Сволочь, когда хотел покончить со всем этим раз и навсегда, и даже теперь... когда я решил до конца исполнять свой долг – угадай с трех раз, кто же я? Правильно, снова сволочь. И знаешь что? Мне наплевать. Оставьте вы меня все в покое..." *** Весь день увязывала и перепаковывала немногочисленные съестные припасы. Деревянные ложки и одеяла. Посуду, валенки - все нехитрые пожитки схоронила в сухое место и прикрыла еловыми ветвями. Почему-то, хоть и знала, что не вернется, ей не хотелось, чтобы это все размокло и сгнило. Может, кому пригодится. Какому-то бедолаге, который вот так же безуспешно убегает от войны, унося войну внутри себя. Друг с другом не заговаривали. Он у входа - щелк-щелк затвором винтовки. И жалко, и подступиться сейчас нельзя. Огрызнется, еще и сдуру что-то натворит. А ночью, пока вертелась на холодной лежанке, сам пришел. Тянется как слепой. Ладони беспорядочно по груди, по животу. Нос к носу. Дыхание смешалось. "Фридхельм, подожди, хочу тебя кое о чем попросить..." Головой мотнул. Не то да, не то нет. И стянул рубашку с ее плеч. "Нет, да подожди ты… Послушай меня… Давай вместе уйдем. Завтра. Насовсем. Возьми меня с собой в Берлин." Отодвинулся. Плечи напряглись. "Echt?" [Да ты что?] "Не смейся надо мной, пожалуйста." Отмахнулся. "А что мне еще остается?" "Нет, ты послушай, мне здесь жизни все равно нет. Я вернуться не могу, понимаешь? Я никому еще не говорила, но… Вацлав из-за меня умер. Думала, хоть дочь его спасу." Быстро повернулся. "Его дочь? Не твою? А я думал..." "Я была его младшей приемной сестрой. А он старше. У него была Джолана ... " ...Джолана. Черные кудри. Дразнящая улыбка. Легкая походка. Джолана, местная красавица. Мужчины рты раззевали вслед, когда, бывало, она под руку с Вацлавом прохаживалась вдоль главной улицы. Вацлав и сам глаз отвести не мог от жены. На Бранку он никогда так не смотрел. Ни до, ни после Джоланы. Джолана. Спутанные окровавленные черные кудри. Раздертый беззвучным криком рот. Синяки на лице. Исцарапанные колени и разодранное платье. Солдаты волоком ее тащили к фургону. "Verdammte Jüdin!" [Проклятая еврейка] Почерневшее сразу лицо Вацлава... "После того, как ее взяли, Вацлав в леса ушел с другими парнями - тогда их мало еще было. Я осталась с его мамой, Петрой и его и Джоланиной малышкой. Мы Степанку прятали. Вацлав к нам приходил по ночам, раз в месяц." ...И - как ожог - как рана - виноватое нечаянное торжество - теперь Вацлав только мой будет! Теперь уж навсегда!... "Я бы давно бы к нему в лес ушла, но тетя Петра болела, а Степанка маленькая. В селе рядом и молоко, и доктор..." Фридхельм смотрел внимательно, задумчиво, как будто книжку свою читал. Голос смягчился. "Ты поэтому в лесу осталась жить? Одна?" Кивнула. "Ты ведь не при чем, Бранка. Он сам решил вступить в партизанский отряд – знал, на что шел." Иуда тоже не при чем был. Говорят, он Христа больше всех других любил. "Нет, ты не понял… послушай… я тебе все скажу… Солдаты… это все я - через меня на них вышли. Прошлым летом они к нам в дом пришли. Сказали, что все сожгут дотла – и нас вместе с домом – если мы не расскажем, где партизаны укрываются. Тетя Петра так ничего до самого конца и не сказала, а я... я струсила, я так отчаянно струсила, что про все и всех выложила. Сколько их в отряде Вацлава, чьи они сыновья и мужья, когда приходят из лесу... Все… Только бы не тронули, только бы отпустили меня со Степанкой... Дуреха... Они и отпустили, чтобы как на живца. Знали, что Вацлав придет за дочкой – как только узнает, что она выжила – вот зачем я им нужна была. Их всех поймали… и всех потом на моих глазах... И мирных жителей, которых сообщниками посчитали... и.... " Фридхельм не отвел взгляда. Спокойное любопытство и… понимание – вот что увидела она в его глазах. "Поверь, это ничуть не меняет дела. Если бы ты отказалась говорить, его бы все равно нашли, но тогда и тебя бы с ними вместе, как сообщницу..." "Все женщины знали - их ведь мужья и братья были в лесу с Вацлавом - и никто... никому... Только я одна." Он усмехнулся безрадостно. "Тебе-то откуда знать, что никто и никому? Я хорошо знаком с их методами. Они бы не пришли сжечь ваш дом, если бы кто-то до тебя уже не донес." "Они Петре ноги жгли… А у нее ведь сердце. И она все равно ничего не сказала. Это все я…" Он нахмурился. В его голосе зазвучал металл. "Я на таких насмотрелся. Никогда ведь не верят, что это всерьез. Хоть петлю на шею, все равно свое твердят." И неожиданно, он произнес на чистом русском. «Солдатик, пожалей хоть за-ради детей." "А ты? Что ты делал в ответ?" Ответ уже угадала. "Я делал то, что старший по званию прикажет." и взглянул в упор. "Ну как, все еще хочешь со мной в Берлин?" Глаза сощурила, и с вызовом ему - его же слова: "А что мне еще остается?" __________________________ ***Стихотворение, которое читает Фридхельм, написано Райнером Марией Рильке. Перевод на русский В. Куприянова. Серьезный час Чей-то плач в этот час на земле, без причины плач на земле, это плач надо мной. Чей-то смех в этот час, в эту ночь, без причины смех в эту ночь, это смех надо мной. Чей-то путь в этот час по земле, без причины путь по земле, путь ко мне. Чья-то смерть в этот час на земле, без причины смерть на земле, это смерть у меня в руках.